Меню

Некоторые люди рождены что бы сидеть у реки в некоторых ударяет молния

Тест, который поможет вам узнать свою логику и сообразительность получше

1. Некоторые пальмы являются ромашками. Все ромашки громко кричат. Следовательно, все пальмы громко кричат.
а) верно;
б) неверно.

2. Все бабочки плавают на спине. Все журавли являются бабочками. Следовательно, все журавли умеют плавать на спине.
а) верно;
б) неверно.

3. Некоторые кроты являются ботинками. Некоторые ботинки плохо танцуют. Следовательно, некоторые кроты плохо танцуют.
а) верно;
б) неверно.

4. Два созвездия никогда не бывают похожи друг на друга. Окна и двери выглядят совершенно одинаково. Следовательно, окна и двери не являются двумя созвездиями.
а) верно;
б) неверно.

5. Никого из слонов не берут в армию. Все люди — слоны. Следовательно, никто из них не пойдет в армию.
а) верно;
б) неверно.

6. Все тараканы играют в шахматы. Некоторые шахматисты хорошо поют. Следовательно, некоторые тараканы хорошо поют.
а) верно;
б) неверно.

7. Только маленькие дети шалят и капризничают. Вадик — большой.
а) Вадик шалит;
б) Вадик капризничает;
в) Вадик не шалит;
г) Вадик шалит и капризничает;
д) Вадик не капризничает.

8. Все лошади любят варенье. У всех лошадей есть крылья.
а) лошади без крыльев не любят варенья;
б) некоторые лошади не любят варенья;
в) все лошади, у которых есть крылья, любят варенье;
г) лошади любят варенье, потому что у них есть крылья;
д) лошади любят варенье, и у них нет крыльев.

9. Некоторые люди — полиглоты. Полиглоты одноглазы.
а) у некоторых людей один глаз;
б) полиглоты, являющиеся людьми, иногда одноглазы;
в) люди с двумя глазами не являются полиглотами;
г) полиглоты — это люди с одним глазом;
д) полиглоты с двумя глазами иногда являются людьми.

10. Сосульки — это большие раковины. Сосульки умеют читать.
а) все большие раковины умеют читать;
б) все большие раковины являются сосульками;
в) некоторые большие раковины умеют читать;
г) сосульки, умеющие читать, являются большими раковинами;
д) большие раковины не являются сосульками.

11. Каждый треугольник — синий. Все треугольники — маленькие.
а) существуют треугольники с маленькими углами;
б) существуют треугольники с синими углами;
в) существуют синие маленькие углы;
г) углы и треугольники — синие и маленькие;
д) у маленьких треугольников синие углы.

12. Сухие цветы падают с дерева. Мокрые цветы знают английский.
а) мокрые цветы летят с дерева вниз;
б) сухие цветы, которые умеют летать, знают английский;
в) некоторые мокрые цветы не знают английского;
г) некоторые сухие цветы — мокрые, так как они знают английский;
д) мокрые цветы не падают с дерева.

Правильные ответы:
1 — б. 2 — а. 3 — б. 4 — а. 5 — а. 6 — б. 7 — все ответы неверны. 8 — в. 9 — а, в, г. 10 — в, г. 11 — все ответы неверны. 12 — все ответы неверны.

Каждый правильный ответ оценивается в 1 балл.

Результаты теста:
0-2 балла. Логика не ваш конек.
3-6 баллов. Положение небезнадежно, но дополнительная тренировка не повредит.
7-10 баллов. Ваша способность мыслить логически развита очень неплохо.
11-12 баллов. Ваши логические способности развиты очень хорошо.

А что с сообразительностью?

Эти три небольших вопроса протестируют вашу сообразительность.

А. В магазин пришел глухонемой человек, чтобы купить зубную щетку. Жестами он имитирует чистку зубов. Продавец оказался сообразительным и понял, что именно требуется покупателю. Следующим зашел слепой за очками.
Вопрос. Каким образом он сможет сообщить продавцу о том, что ему нужно?

Б. На границе Польши и Германии потерпел крушение самолет. Он упал на нейтральную территорию.
Вопрос. В какой стране следует похоронить оставшихся в живых?

В. Двое отцов и двое сыновей были заядлыми охотниками. Во время охоты они убили по одной куропатке. Всего было убито три куропатки.
Вопрос. Как такое могло случиться?

Ответы:
А. Незрячему человеку нужно просто сказать: «Я хочу приобрести очки».
Б. Оставшихся в живых не хоронят.
В. Двое отцов и двое сыновей — это сын, отец и дедушка.

Источник



Забавный случай с Бенджамином Баттоном Текст

Те, кто искали эту книгу – читают

  • Объем: 32 стр.
  • Жанр:з арубежная классика, л итература 20 века
  • Теги:а мериканская литература, м агический реализм, п сихологическая проза, р ассказы, э кранизацииРедактировать

Бенджамин вздрогнул, в нем словно началась химическая реакция, все его существо как бы преобразилось. Его охватил озноб, щеки и лоб зарделись, в ушах зашумело. Это пришла первая любовь.

Бенджамин вздрогнул, в нем словно началась химическая реакция, все его существо как бы преобразилось. Его охватил озноб, щеки и лоб зарделись, в ушах зашумело. Это пришла первая любовь.

Настоящее, вот что имело цену, — работа, которую делаешь, кто-то рядом, кого любишь. Только нельзя позволять себе любить чрезмерно: он знал, как может отец напортить дочери или мать сыну, приучив к чрезмерно тесным узам, — после, оторвавшись от дома, дети будут искать у спутника жизни ту же нерассуждающую нежность и, быть может, не найдя её, ожесточатся и на любовь, и на саму жизнь.

Настоящее, вот что имело цену, — работа, которую делаешь, кто-то рядом, кого любишь. Только нельзя позволять себе любить чрезмерно: он знал, как может отец напортить дочери или мать сыну, приучив к чрезмерно тесным узам, — после, оторвавшись от дома, дети будут искать у спутника жизни ту же нерассуждающую нежность и, быть может, не найдя её, ожесточатся и на любовь, и на саму жизнь.

Некоторые люди рождены, чтобы сидеть у реки. В некоторых ударяют молнии. У кого-то есть музыкальный слух. Некоторые — художники. Некоторые плавают. Некоторые знают толк в пуговицах. Некоторые знают Шекспира. Некоторые матери. А некоторые танцуют. Все мы разные, и это прекрасно.

Некоторые люди рождены, чтобы сидеть у реки. В некоторых ударяют молнии. У кого-то есть музыкальный слух. Некоторые — художники. Некоторые плавают. Некоторые знают толк в пуговицах. Некоторые знают Шекспира. Некоторые матери. А некоторые танцуют. Все мы разные, и это прекрасно.

Читайте также:  Рыба в реке ужин

В двадцать пять мужчины полагают, будто знают все на свете; в тридцать они бывают изнурены работой; в сорок — рассказывают бесконечные истории, слушая которые можно выкурить целый ящик сигар; в шестьдесят… ах, в шестьдесят… там уж и до семидесяти недалеко; а пятьдесят — это пора возмужания.

В двадцать пять мужчины полагают, будто знают все на свете; в тридцать они бывают изнурены работой; в сорок — рассказывают бесконечные истории, слушая которые можно выкурить целый ящик сигар; в шестьдесят… ах, в шестьдесят… там уж и до семидесяти недалеко; а пятьдесят — это пора возмужания.

Однако как унылы их лица и как устало поглядывает Этель на Джима, словно недоумевая, зачем лоза её привязанности обвила столь чахлый тополь.

Однако как унылы их лица и как устало поглядывает Этель на Джима, словно недоумевая, зачем лоза её привязанности обвила столь чахлый тополь.

Разногласия и трения, возникающие между людьми, между человеком и обществом, ожесточают большинство из нас, мы становимся грубее, циничные, придирчивые.

Разногласия и трения, возникающие между людьми, между человеком и обществом, ожесточают большинство из нас, мы становимся грубее, циничные, придирчивые.

Возвращаясь домой уже перед рассветом, когда жужжали ранние пчелы и меркнущая луна отсвечивала в холодных капельках росы, Бенджамин, словно сквозь сон, слышал, как отец толковал про оптовую скобяную торговлю.

Возвращаясь домой уже перед рассветом, когда жужжали ранние пчелы и меркнущая луна отсвечивала в холодных капельках росы, Бенджамин, словно сквозь сон, слышал, как отец толковал про оптовую скобяную торговлю.

Бенджамин смотрел на отца невидящим взглядом, а небо на востоке вдруг озарилось светом, и в пробуждающейся листве тоненько засвистела иволга…

Бенджамин смотрел на отца невидящим взглядом, а небо на востоке вдруг озарилось светом, и в пробуждающейся листве тоненько засвистела иволга…

Так они спорили целую неделю, и при этом оба говорили всё, кроме правды.

Так они спорили целую неделю, и при этом оба говорили всё, кроме правды.

В восемнадцать наши убеждения подобны горам, с которых мы взираем на мир, в сорок пять — пещерам, в которых мы скрываемся от мира.

В восемнадцать наши убеждения подобны горам, с которых мы взираем на мир, в сорок пять — пещерам, в которых мы скрываемся от мира.

У каждого из нас есть странности, при чем странности эти, под какой бы личиной мы их ни прятали, куда более многочисленны, нежели мы хотели бы признать перед другими и даже перед собою. Когда я слышу, как кто-либо громко утверждает, будто он «обыкновенный, честный, простецкий малый», я нисколько не сомневаюсь, что в нём есть заведомое, а возможно, даже чудовищное извращение, которое он решил скрыть, -а его притязания быть «обыкновенным, честным и простецким» лишь способ, избранный им, дабы напомнить себе о своей постыдной тайне.

У каждого из нас есть странности, при чем странности эти, под какой бы личиной мы их ни прятали, куда более многочисленны, нежели мы хотели бы признать перед другими и даже перед собою. Когда я слышу, как кто-либо громко утверждает, будто он «обыкновенный, честный, простецкий малый», я нисколько не сомневаюсь, что в нём есть заведомое, а возможно, даже чудовищное извращение, которое он решил скрыть, -а его притязания быть «обыкновенным, честным и простецким» лишь способ, избранный им, дабы напомнить себе о своей постыдной тайне.

Воскресенье. Не день, а лишь узкий просвет между двумя обычными днями.

Воскресенье. Не день, а лишь узкий просвет между двумя обычными днями.

Есть люди сильные и привлекательные и они могут делать все, что им заблагорассудится, остальные же обречены на прозябание.

Есть люди сильные и привлекательные и они могут делать все, что им заблагорассудится, остальные же обречены на прозябание.

Какой только любви не бывает в жизни, но нельзя два раза любить одинаково.

Какой только любви не бывает в жизни, но нельзя два раза любить одинаково.

— …а как ты думаешь, кроме молотков и гвоздей, что заслуживает особого внимания?- Любовь, — рассеянно отозвался Бенджамин.- Любое?! — воскликнул Роджер Баттон. — Да ведь не можем же мы торговать чем попало!

— …а как ты думаешь, кроме молотков и гвоздей, что заслуживает особого внимания?- Любовь, — рассеянно отозвался Бенджамин.- Любое?! — воскликнул Роджер Баттон. — Да ведь не можем же мы торговать чем попало!

— Мне нравятся мужчины в вашем возрасте, — сказала Хильдегарда. — Эти мальчишки так глупы. Хвастают тем, сколько выпивают шампанского в колледже и какую кучу денег проигрывают в карты. А вот мужчины в вашем возрасте умеют ценить женщин.

— Мне нравятся мужчины в вашем возрасте, — сказала Хильдегарда. — Эти мальчишки так глупы. Хвастают тем, сколько выпивают шампанского в колледже и какую кучу денег проигрывают в карты. А вот мужчины в вашем возрасте умеют ценить женщин.

Потом, оставив на столе смятые салфетки, пустые бокалы и немного прошлого, рука об руку вышли на улицу, чтобы погрузиться в лунный свет.

Потом, оставив на столе смятые салфетки, пустые бокалы и немного прошлого, рука об руку вышли на улицу, чтобы погрузиться в лунный свет.

Хорошенькая женщина после первого ребёнка оказывается в очень уязвимом положении. Ей надо увериться, что она всё так же пленительна. И только преданное поклонение какого-нибудь нового мужчины может доказать ей, что ничего не изменилось.

Хорошенькая женщина после первого ребёнка оказывается в очень уязвимом положении. Ей надо увериться, что она всё так же пленительна. И только преданное поклонение какого-нибудь нового мужчины может доказать ей, что ничего не изменилось.

Она с радостью ехала бы с ним вечно, если бы только знала, что впереди их что-то ждёт.

Читайте также:  Река исаковка красноярский край

Она с радостью ехала бы с ним вечно, если бы только знала, что впереди их что-то ждёт.

Они всегда пользовались славой самой надёжной и преданной пары, хотя Эмми с первых дней чувствовала что-то ненадёжное и угрожающее в такой рекламе.

Они всегда пользовались славой самой надёжной и преданной пары, хотя Эмми с первых дней чувствовала что-то ненадёжное и угрожающее в такой рекламе.

Источник

Братья Стругацкие

Романы > Пикник на обочине > страница 38

Он был не золотой, он был скорее медный, красноватый, совершенно гладкий, и он мутно отсвечивал на солнце. Он лежал под дальней стеной карьера, уютно устроившись среди куч слежавшейся породы, и даже отсюда было видно, какой он массивный и как тяжко придавил он свое ложе.
В нем не было ничего разочаровывающего или вызывающего сомнение, но не было ничего и внушающего надежду. Почему-то сразу в голову приходила мысль, что он, вероятно, полый и что на ощупь он должен быть очень горячим: солнце раскалило. Он явно не светился своим светом и он явно был неспособен взлететь на воздух и плясать, как это часто случалось в легендах о нем. Он лежал там, где он упал. Может быть, вывалился из какого-нибудь огромного кармана или затерялся, закатился во время игры каких-то гигантов; он не был установлен здесь, он валялся, валялся точно так же, как все эти «пустышки», «браслеты», «батарейки» и прочий мусор, оставшийся от Посещения.
Но в то же время что-то в нем все-таки было, и чем дольше Рэдрик глядел на него, тем яснее он понимал, что смотреть на него приятно, что к нему хочется подойти, его хочется потрогать, погладить, и откуда-то вдруг всплыла мысль, что хорошо, наверное, сесть рядом с ним, а еще лучше прислониться к нему спиной, откинуть голову и, закрыв глаза, поразмыслить, повспоминать, а может быть, и просто подремать, отдыхая…
Артур вскочил, раздернул все молнии на своей куртке, сорвал ее с себя и с размаху швырнул под ноги, подняв клуб белой пыли. Он что-то кричал, гримасничая и размахивая руками, а потом заложил руки за спину и, приплясывая, выделывая ногами замысловатые па, вприпрыжку двинулся вниз по спуску. Он больше не глядел на Рэдрика, он забыл о Рэдрике, он забыл обо всем, он шел выполнять свои желания, маленькие сокровенные желания краснеющего колледжера, мальчишки, который никогда в жизни не видел никаких денег, кроме так называемых карманных, молокососа, которого нещадно пороли, если по возвращении домой от него хоть чуть-чуть пахло спиртным, из которого растили известного адвоката, а в перспективе — министра, а в самой далекой перспективе, сами понимаете, — президента… Рэдрик, прищурив воспаленные глаза от слепящего света, молча смотрел ему вслед. Он был холоден и спокоен, он знал, что сейчас произойдет, и он знал, что не будет смотреть на это, но пока смотреть было можно, и он смотрел, ничего особенного не ощущая, разве что где-то глубоко-глубоко внутри заворочался вдруг беспокойно некий червячок и завертел колючей головкой.
А мальчишка все спускался, приплясывая по крутому спуску, отбивая немыслимую чечетку, и белая пыль взлетала у него из-под каблуков, и он что-то кричал во весь голос, очень звонко, и очень весело, и очень торжественно, — как песню или как заклинание, — и Рэдрик подумал, что впервые за все время существования карьера по этой дороге спускались так, словно на праздник. И сначала он не слушал, что там выкрикивает эта говорящая отмычка, а потом как будто что-то включилось в нем, и он услышал:
— Счастье для всех. Даром. Сколько угодно счастья. Все собирайтесь сюда. Хватит всем. Никто не уйдет обиженный. Даром. Счастье! Даром.
А потом он вдруг замолчал, словно огромная рука с размаху загнала ему кляп в рот. И Рэдрик увидел, как прозрачная пустота, притаившаяся в тени ковша экскаватора, схватила его, вздернула в воздух и медленно, с натугой скрутила, как хозяйки скручивают белье, выжимая воду. Рэдрик успел заметить, как один из пыльных башмаков сорвался с дергающейся ноги и взлетел высоко над карьером. Тогда он отвернулся и сел. Ни одной мысли не было у него в голове, и он как-то перестал чувствовать себя. Вокруг стояла тишина, и особенно тихо было за спиной, там, на дороге. Тогда он вспомнил о фляге без обычной радости, просто как о лекарстве, которое пришло время принять. Он отвинтил крышку и стал пить маленькими скупыми глотками, и впервые в жизни ему захотелось, чтобы во фляге было не спиртное, а просто холодная вода.
Прошло некоторое время, и в голове стали появляться более или менее связные мысли. Ну вот и все, думал он нехотя. Дорога открыта. Уже сейчас можно было бы идти, но лучше, конечно, подождать еще немножко. «Мясорубки» бывают с фокусами. Все равно ведь подумать надо. Дело непривычное, думать, вот в чем беда. Что такое «думать»? Думать — это значит извернуться, сфинтить, сблефовать, обвести вокруг пальца, но ведь здесь все это не годится…
Ну ладно. Мартышка, отец… Расплатиться за все, душу из гадов вынуть, пусть дряни пожрут, как я жрал… Не то, не то это, Рыжий… То есть то, конечно, но что все это значит? Чего мне надо-то? Это же ругань, а не мысли. Он похолодел от какого-то страшного предчувствия и, сразу перешагнув через множество разных рассуждений, которые еще предстояли, свирепо приказал себе: ты вот что, Рыжий, ты отсюда не уйдешь, пока не додумаешься до дела, сдохнешь здесь рядом с этим Шариком, сжаришься, сгниешь, но не уйдешь…
Господи, да где же слова-то, мысли мои где? Он с размаху ударил себя полураскрытым кулаком по лицу. Ведь за всю жизнь ни одной мысли у меня не было! Подожди, Кирилл ведь что-то говорил такое… Кирилл! Он лихорадочно копался в воспоминаниях, всплывали какие-то слова, знакомые и полузнакомые, но все это было не то, потому что не слова остались от Кирилла, остались какие-то смутные картины, очень добрые, но ведь совершенно неправдоподобные…
Подлость, подлость… И здесь они меня обвели, без языка оставили, гады… Шпана… Как был шпаной, так шпаной и состарился… Вот этого не должно быть! Ты, слышишь? Чтобы на будущее это раз и навсегда было запрещено! Человек рожден, чтобы мыслить (вот он, Кирилл, наконец-то. ). Только ведь я в это не верю. И раньше не верил, и сейчас не верю, и для чего человек рожден — не знаю. Родился, вот и рожден. Кормится кто во что горазд. Пусть мы все будем здоровы, а они пускай все подохнут. Кто это — мы? Кто они? Ничего же не понять. Мне хорошо — Барбриджу плохо, Барбриджу хорошо — Очкарику плохо, Хрипатому хорошо — всем плохо, и самому Хрипатому плохо, только он, дурак, воображает, будто сумеет как-нибудь вовремя извернуться… Господи, это ж каша, каша! Я всю жизнь с капитаном Квотербладом воюю, а он всю жизнь с Хрипатым воевал и от меня, обалдуя, только одного лишь хотел — чтобы я сталкерство бросил. Но как же мне было сталкерство бросить, когда семью кормить надо? Работать идти? А не хочу я на вас работать, тошнит меня от вашей работы, можете вы это понять? Я так полагаю: если среди вас человек работает, он всегда на кого-то из вас работает, раб он и больше ничего, а я всегда хотел сам, сам хотел быть, чтобы на всех поплевывать, на тоску вашу и скуку…
Он допил остатки коньяка и изо всех сил ахнул пустую флягу о землю. Фляга подскочила, сверкнув на солнце, и укатилась куда-то, он сразу же забыл о ней. Теперь он сидел, закрыв глаза руками, и пытался уже не понять, не придумать, а хотя бы увидеть что-нибудь, как оно должно быть, но он опять видел только рыла, рыла, рыла… зелененькие… бутылки, кучи тряпья, которые когда-то были людьми, столбики цифр… Он знал, что все это надо уничтожить, и он хотел это уничтожить, но он догадывался, что если все это будет уничтожено, то не останется ничего, только ровная голая земля. От бессилия и отчаяния ему снова захотелось прислониться спиной и откинуть голову, он поднялся, машинально отряхнул штаны от пыли и начал спускаться в карьер.
Жарило солнце, перед глазами плавали красные пятна, дрожал воздух на дне карьера, и в этом дрожании казалось, будто Шар приплясывает на месте, как буй на волнах. Он прошел мимо ковша, суеверно поднимая ноги повыше и следя, чтобы не наступить на черные кляксы, а потом, увязая в рыхлости, потащился наискосок через весь карьер к пляшущему и подмигивающему Шару. Он был покрыт потом, задыхался от жары, и в то же время морозный озноб пробирал его, он трясся крупной дрожью, как с похмелья, а на зубах скрипела пресная меловая пыль. И он уже больше не пытался думать. Он только твердил про себя с отчаянием, как молитву: «Я животное, ты же видишь, я животное. У меня нет слов, меня не научили словам, я не умею думать, эти гады не дали мне научиться думать. Но если ты на самом деле такой… всемогущий, всесильный, всепонимающий… разберись! Загляни в мою душу, я знаю, там есть все, что тебе надо. Должно быть. Душу-то ведь я никогда и никому не продавал! Она моя, человеческая! Вытяни из меня сам, чего же я хочу, — ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого. Будь оно все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих его слов: «СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!»

Читайте также:  Пьем чай у реки

Источник

Загадочная история Бенджамина Баттона (The Curious Case of Benjamin Button)

Все, что у меня есть — это моя история. И я записываю ее, пока еще помню.

— Мисс Симона обкакалась.
— Боже мой! Или она перестанет это делать, или ее ждут подгузники.

— Это так грустно, правда? Птицы, которые не летают.
— Я люблю птиц, которые не летают. Они такие вкусные.

Ты не такой ребенок, как все. Ты взрослый ребенок.

Господь не раскрыл своих планов на тебя.

Тебе придется снять с меня кожу живьем, чтобы отнять у меня мое искусство.

— Вы не пьете, да?
— Сегодня ночь познания.

— За детей!
— За матерей!

Бенджамин, нам суждено терять людей, которых мы любим. Как иначе узнать, насколько они значимы для нас?

Это был Джон Грин. Мрачный, как его фамилия.

Мы проговорили почти до рассвета. И вернулись в свои номера. К своим жизням.

Есть что-то успокаивающее, даже обнадеживающее, когда знаешь, что люди, которых ты любишь, спят в своих постелях, где ничто не может причинить им вред.

Я чувствую ветер в твоих щеках.

Если у нас будет роман, ты не должен смотреть на меня днем.

— Всегда мечтала побывать в России. Там так холодно, как говорят?
— Там еще холоднее.

Наши жизни состоят из возможностей. Даже если они упущенные.

Мы жили на этом матрасе.

Никто из нас не может вечно быть идеальным.

Как я могу быть отцом, если я двигаюсь в обратную сторону?

Ей нужен отец, а не сопливый ровесник.

Поверьте мне: никогда не поздно — или в моем случае никогда не рано — быть тем, кем ты хочешь быть.

Некоторые люди рождены, чтобы сидеть у реки. В некоторых ударяют молнии. У кого-то есть музыкальный слух. Некоторые — художники. Некоторые плавают. Некоторые знают толк в пуговицах. Некоторые знают Шекспира. Некоторые матери. А некоторые танцуют.

Источник