Меню

У здешней речки гнетущий плен сельский клуб

Дороги и тропы (47 стр.)

— Это Усманка? — спросил я шофера, гнавшего по дороге машину-цистерну.

— Усманка, — сказал парень.

— Воду везу на ферму со скважины. Речка у нас вон какая теперь.

Речка была без воды. В любом месте полосу трав можно было пройти, не замочив ноги. На несколько километров — сухая степь, и в ней травяной призрак реки.

Первую ночь я провел в стогу пшеничной соломы. «Гостиница» эта кишела мышами. Мыши возились и шуршали около уха. Но было тепло и уютно. Светила большая луна. Синевато блестела роса по озими. В «нагайской степи» за речкой двигался огонек трактора. Сова, привлеченная писком мышей, несколько раз неслышно пролетала у лаза в мою ночлежку.

А потом было девять дней путешествия. Я увидел, как в травах все чаще и чаще сверкала вода. По руслу тянулась цепочка мелких болотцев и озерков. Появились кусты лозняка, камыши, одинокие ольхи, кусты калины и ветлы. Протиснувшись в одном месте сквозь заросли, я в первый раз увидел в светлой воде маленьких рыбок. Река понемногу, постепенно и тайно набухала в зарослях родниковой водой. Но вода все еще не текла. Спичечный коробок, кинутый в светлую лужицу, так и остался на месте. На буграх по-над поймой белели в лозинках старые села: Стрельцы, Пушкари, Сторожевое. Под селом Красным я присел закусить, наблюдая за мальчиком с удочкой. И тут в первый раз услышал журчание. Я подошел к мостику для полоскания белья и увидел: поплавок на удочке у мальчишки медленно тянет течение. А в узком рукаве между камышами вода журчала и маленькой силой своей качала одиноко стоявшую камышинку.

Так зарождалась речка. Текла она, как все равнинные воды, извилисто, то разливаясь неширокими плесами, то ручейком, по которому проплыл бы только бумажный кораблик. Встречаясь с людьми, я заводил разговор о реке. И все до единого разговоры кончались невесело: речка меняется. «Вот с этой ветлы перед самой войной мы прыгали вниз головой, лет пять назад можно было еще купаться. А сейчас — тапочки не замочишь. «

За городком Усманью речка делает поворот и прячется от людей в лес. Попытавшись двигаться поймой, я понял, что в этом месте Ус-манка превращается в Амазонку: непролазные чащи крапивы, ольшаника, топи, заросшие лозняком, болиголовом, крест-накрест лежат осины, срезанные бобрами, — не то что пришлый татарин когда-то, но и здешние люди сегодня не рискнут перейти Усманку в этих местах. Лесными дорогами, оставляя речку по правой руке, я прошел до знакомых кордонов, и тут, взяв лодку, мы с приятелем двигались уже водным путем.

Для лодки и тут, в заповеднике, река во многих местах непролазна, она заросла, заболотилась, обмелела. Но сердце у меня притихло от радости, когда уже в сумерках лодка выбралась на широкие плесы. Нигде в другом месте я не видел более тихой воды. Черные ольхи и зеленые ивы отражались в красноватом вечернем зеркале. Речка разрезала тут знаменитый Усманский бор. И вся жизнь заповедного леса тянулась сюда, к берегам. Пронесся, едва не чиркая крыльями воду, и сел на упругую ветку голубой зимородок. Козодой летал, почти касаясь крыльями лодки. В кустах за вывороченным половодьем ольховым коблом кто-то топтался и чавкал. Неслышно опуская весло, мы подплыли вплотную и замерли. В двух метрах от лодки кормилась семья кабанов. Протянув весло, я мог бы достать темневшую из травы спину беспечного годовалого поросенка.

Три часа не спеша мы плыли по вечерней реке. Две стены черного леса, а между ними — полоса неба вверху и те же звезды, повторенные сонной водой, внизу. На повороте у камышей бобр ударил хвостом так близко, что окатил сидевшего на носу лодки брызгами. В глубине леса ревел олень. Ему отзывался второй от реки. На берегу, как залетные пули, прошивали кроны дубов и тяжело падали в темноту желуди. Иногда желудь срывался в воду, и тогда казалось: не с дерева, а самого неба падало что-то в реку.

При свете фонарика я записал в дневнике: «Заповедные плесы. Счастливый день. Все было почти как в детстве. » Я не знал, что завтра и послезавтра будут у меня грустные дни.

А началось все сразу, за воротами заповедника. Вода кончалась насыпной плотинкой, и стало ясно: не будь плотины, плесов бы не было. Всего, что собирает Усманка в верхнем

течении и в заповедных лесах, едва-едва хватало для сохранения старых бобровых плесов. А ниже плотины лежал сухой и черный каньон. Берега с обнаженными корневищами пней, с налимьими норами и всем, что составляло когда-то тайну реки, теперь были сухими и пыльными. Ключик посередине песчаного дна был таким мелким, что красногрудая птичка, прилетевшая искупаться, едва замочила лапки. Но плотина была нужна заповеднику. Я вспомнил: и раньше хорошую воду на малых равнинных реках держали мельничными запрудами (на Усманке их было, кажется, девять). Но через слив у плотины всегда бежал избыток воды, и, главное, на всем течении речку питали подземные родники, прибрежные бочаги и болотца, ручьи, бежавшие из лесков и с мокрых лугов. Теперь тощая Усманка, выбегавшая из леса в открытую солнцу и ветру степь, ничем не питалась.

Около сорока километров прошел я почти умиравшей рекой. Это были знакомые с детства места, знакомые села: Приваловка, Желдаевка, Енино, Лукичевка, Углянец. В тех местах, где были когда-то лески и нависавшие над водой лозняки, не было теперь ни единого кустика, ни единого деревца. Лугов тоже почти не осталось. Пашня подходила местами до самой воды. Местами побуревшая пашня была брошена, на ней качались чертополохи и малиновым цветом маячил колючий татарник. Ни одной мочажины, ни единого ключика не текло в реку. Местами можно было только угадывать руслица пересохших ручьев. Река, прежде кудрявая от растений и таинственная оттого, что в воде все повторялось, как в зеркале, теперь лежала раздетая и беззащитная. Берега, обозначавшие прежнее русло, теперь заполнены были смытым песком. И только посередине песчаной реки текла вода, местами такая мелкая, что были видны спины пескарей, убегавших от моей тени.

У деревни Углянец, единственный раз в среднем течении, встретил я рыбаков. Четыре продрогших парня поочередно бродили в воде с маленьким, частым, как решето, бредешком. В пластмассовом прозрачном мешочке был жалкий дневной улов — десятка два пескарей и в ладошку — щуренок. И это были места, где «топтухой» я ловил ведро рыбы, где взрослые бреднем и неводами ловили пудовых щук и в одну тоню доставали полвоза лещей, где местная рыба была таким же обычным продуктом питания, как и картошка.

Наиболее грустным был час, когда я дошел наконец к местам, особенно мне дорогим. Вот бережок, на котором я любил сидеть с удочкой. Теперь от него до воды по песку шагов сорок. Вот «Селявкина яма». Двое мальчишек, закатав штаны, возились у берега. С этого берега я прыгал вниз головой, а на середине плеса «не было дна». Я попросил мальчонку дойти к середине реки. Мальчик прошел через плес — и везде воды ему было ниже колеи. В помине не было заводей с кругами зеленых кувшинок, с осокой и тальниками, с бело-розовым цветом куриной слепоты. Вон там, где проходит теперь дорога, был мостик, с которого полоскали белье, за ним было «девичье куплище», где утонул не умевший плавать юродивый нищий.

Читайте также:  Фар край река виски

Не было у реки теперь луга, опушенного лозняком и ракитами, луга, где на моей памяти мальчишки пасли лошадей, где вызревали богатые сенокосы, где в топких местах водились утки и чибисы, где в самом начале лета на троицу собирались повеселиться несколько тысяч людей из села Красина, из Орлова, из Горок. Теперь луга были вспаханы. И остаток зеленого лоскутка исчезал у меня на глазах. По-над берегом взад-вперед ходил голубой трактор с плугом. Пыль бурым холстом повисала в том месте, где обычно по осени лежали туманы.

Я подошел поздороваться с трактористом и спросил: что собираются тут посеять?

— А хрен ее знает что! Расти ничего тут не будет.

— Зачем же пашете?

— А наше дело какое, наше дело пахать.

Не стану перечислять всех людей, с которыми пришлось говорить в эти дни. Единодушно все сокрушались: «Да, река. » Но отчего? Кое-кто помоложе пожимал плечами: «Не поймем. Сохнет, и все. «

В деревне Енино я полдня посидел с Павлом Федоровичем Ениным. Старика я встретил на берегу. Он сидел, опершись на палку, и вел разговор с бабами, доившими коров по другую сторону речки.

— Что, дедушка, вышел погреться? — приветствовал я его голосом, каким обычно говорят с малышами и стариками.

Но старик ответил трезво и рассудительно:

— Мне, сынок, тут, у речки, и курорт, и телевизор, и все, что хочешь.

Старику было девяносто два года. Но только ноги отказались ему служить. (Внук Мишка приводит деда к реке.) Голова у этого, наверно, самого древнего человека на Усманке в полной исправности. Мысли ясные, а редкой памяти я позавидовал. Старик во многих подробностях, с именами друзей, погибших и выживших, рассказал о войне в Порт-Артуре, где он отличился. Я услышал, как тут, возле речки, в июне 1903 года за самовольный покос монастырского луга пороли енинских мужиков. «Сам губернатор с войсками приезжал из Воронежа руководить поркой». Старик помнил не только имена мужиков, но также и количество плеток, «определенных для каждого доктором». Старик

вспомнил, как держался каждый из тех, кому задирали рубаху и клали книзу лицом. «Митроха Акиньшин показал кулак губернатору: я, ваше превосходительство, так могу стукнуть — кости не соберете. Ему, Митрохе, больше всех и досталось. А Иван Бородин сам лег. Братцы, говорит, не робейте. Земли наберите в рот, чтобы крику бабы не услыхали».

Источник



У здешней речки гнетущий плен сельский клуб

Сергей Терентьевич Семенов

За выгоном шли пустые, давно выжатые полосы, а за ними начиналась луговина, а дальше, около речки, рос редкий ельник. Елки были высокие, необыкновенно толстые и раскидистые. Они одна по одной засыхали каждый год, но мужики не выводили совсем ельника потому, чтобы под ними в ненастье могло спрятаться стадо. В этих елках в веселый осенний денек собрались ребятишки из деревни и готовились разводить костер.

Ребята были всякого возраста; вертелся, как кубарь, румяный белоголовый одиннадцатилетний Юшка Карпов; торчал, как шест, длинный и худой Матюшка; здесь же были бойцы Ванька Рожок и Андрюшка Кузнецов; не обошлось и без Максима Максимыча.

Максим Максимыч был младший сын богатого мужика Бурмистрова. До этой весны он жил в Петербурге, в конторе на заводе, но заболел чахоткой и приехал в деревню лечиться. В деревне за лето он очень поправился и все время возился с ребятишками. Он им рассказывал про Петербург, часто играл на скрипке и пел песни и каждый праздник ходил с ними на речку или в лес. Сегодня он привел их сюда затем, чтобы развести костер.

В то время как ребята стояли и советовались, где им лучше закладывать костер, под одной из самых больших елок сидела старая белка и, найдя молодой белый гриб, завтракала. Она ела с большим аппетитом. Недавно она распустила своих детенышей, которых она принесла в эту весну и нянчилась. С детьми, когда они были малы, ей приходилось немало хлопот. То она боялась, как бы они не свалились с елки, не попались бы вороне или, бегая по земле, не зазевались бы и не наскочили бы на Пастуховых собак. Но лето прошло благополучно. Детеныши выросли, и теперь каждый устроил себе свое гнездо и обходился без материнских забот. Матери можно было и отдохнуть. И она отдыхала. Ела она с аппетитом еще потому, что ей нужно было запастись жирком на зиму и обрасти теплой шерстью.

Белка убрала весь грибок и чувствовала некоторую тяжесть в желудке. Она подумала, что хорошо бы теперь напиться свеженькой водицы и отправиться на елку в свое гнездо.

В это время один из ребят заметил ее и крикнул:

Юшка, побежавший было ломать сучья для костра, оглянулся. Он увидел замершего на одном месте Ваньку Рожка, который стоял как вкопанный, уставивши глаза на сидевшую на истлевшем игольнике белку. Белка прижала пушистый хвост к спине и испуганными глазами глядела на него…

В Юшке что-то проснулось. Он тотчас же схватил еловую шишку и, наметившись, пустил ее в белку.

Он не попал, но белка, услышав шорох упавшей шишки, моментально встрепенулась и, как пуля из ружья, бросилась вперед. Она вскочила на ствол елки и моментально скрылась в чаще ветвей.

– — Лови! Лови! — закричали в несколько голосов ребята, сбежались все вместе и стали окружать елку.

К елке подошел и Максим Максимыч.

– — Что такое? — спросил он.

Ребята подняли головы и стали разглядывать, где скрылась белка. Она была около верхушки, сидела на толстом суку и, держась передними лапками за ствол, повернула голову к ребятам и с тревогою глядела на них.

Этот крик испугал белку, и она вспрыгнула еще выше и вдруг, вбежавши на конец сука, ринулась изо всей силы к другой елке и, перелетевши пространство, спряталась на ней. Ребята снова загалдели на нее, в белку полетели шишки и палки. Один сухой сучок, летевший кувырком, чуть не задел ее пушистого рыжего хвоста.

Белке сделалось жутко, и она чувствовала, как громко стучит ее сердце и дрожат жилы в ногах. В когтистых лапках у ней не было обычной твердости… К этому еще прибавлялась тяжесть в желудке и усиливавшаяся жажда. Ей стало очень тяжело, и она подумала:

Читайте также:  Подводная охота в малых реках россии

«И чего им от меня нужно. «

Она опять стала глядеть вниз. Красные, возбужденные рожицы ребят были обращены к ней, и горящие звериной дикостью глаза глядели на нее.

Белке стало совсем страшно. Она чувствовала, что если она попадет к ним в руки, то ей от этого станет так же сладко, как если бы ее поймал ястреб.

Она поднялась еще выше и решила сидеть тут под маковкой ели. «Пусть-ка попробуют достанут меня здесь», — подумала она.

Она прилипла к верхушке и опять взглянула вниз. Ребята переходили с места на место и все указывали на нее. Но они только указывали. Они даже не кричали и не кидались. Белка стала успокаиваться. Сердечко ее застучало ровнее, и в ногах появилась обычная твердость. Вот только жажда не унималась… Потом ей хотелось подремать. Если бы ребята ушли, она непременно перебралась бы в свое гнездо и вздремнула б.

Но ребята не уходили. Они стояли и глядели на нее.

Вдруг белка почувствовала, что ствол елки подрагивает. Она встрепенулась, взглянула вниз и увидала, как по сучьям елки к ней подбирался Андрюшка. Вот его курчавые волосы и черные горящие глаза… Белку охватил ужас. Она мгновенно отлипла от ствола и прыгнула на другую елку.

Когда она перелетала, опять поднялся галдеж. Ребятишки захлопали в ладоши, закричали, завизжали. Белка с этой елки полетела на другую, потом на третью, на четвертую. Ей хотелось как можно дальше убежать от этих чудовищ, но они, бешено крича, бежали вслед за нею, кидались шишками, палками, стучали по стволам елок, за которые она цеплялась, а это было очень неприятно. Они догнали ее до крайней елки. Дальше уже не было высоких деревьев и только чернели кое-где кусты. Белка притаилась и почувствовала, что дело плохо. Она попала в такую опасность, в какой давно не бывала. Что ей теперь делать? Возвращаться назад — все равно не спасешься, а бежать дальше — некуда, да и силы не стало.

Перелеты с елки на елку измучили ее совсем. У нее застилало глаза и кружилась голова.

«Куда же мне деваться? Куда же мне деваться? — думала в страшном беспокойстве белка. — Убежать по луговине до другого леска, переждать там ночь, а ночью вернуться в свое гнездо. » Теперь травы нет, прыгает она мастерски, и если с ними нет собаки, то она может убежать.

Она стала вглядываться, нет ли среди ребят собаки. Кажется, нет. Если бы была, она бы, наверное, лаяла. «Вот противно лают эти животные», — подумала белка. Когда она слышит лай, в ней всегда поднимается тоска, и ей хочется заткнуть уши. Хуже, чем кричат ребята… Да, нужно попробовать побежать, вот только дух перевести…

А внизу шел совет. Ребятишки стали сомневаться, что они поймают белку. На елке ее не достать, она может забраться на самый верх, а на землю она не спрыгнет. Максим Максимыч говорил, что нужно бросить гонять ее и начинать строить шалаш. Ребята хотели было приниматься ломать сучья, вдруг с елки что-то мелькнуло. Белка, распластавшись в воздухе, слетела на землю и, шлепнувшись о луговину, перевернулась, вскочила на ноги и изо всех сил бросилась в сторону от ельника.

Ребята встрепенулись и у кого что было мочи загалдели:

– — Держи! Лови! Пересекай дорогу.

Всей артелью они понеслись вслед за нею.

Трое, бывших легче других на ногу, настигали ее. Впереди всех несся Юшка, его что-то подхлестывало, и он напрягал все свои силенки. «А что, если бы ее поймать живую?» — думал он и прибавлял ходу.

Все кричали в разные голоса, и этот крик действовал на белку убийственно. Теперь он казался ей нисколько не лучше лая собаки. Она выбивалась из сил и подумала: «А ну-ка, не убегу?» Это предположение привело ее в ужас. Она даже сбилась с бега, споткнулась и перекувырнулась. Кувыркаясь, она заметила, что ребята совсем близко, и, увидавши неподалеку широкий можжевеловый куст, метнулась к нему. Юшка заметил ее маневр и тоже подбежал к кусту.

Белка бросилась в чащу куста и присела там, дрожа всем телом. Юшка сейчас же лег на брюхо и полез в чащу. Сердце его сильно билось. Он ее сейчас схватит… Сейчас поймает… Вот она!

Он достал рукой до белки и прикоснулся к ее пушистой шерстке. Белка извилась в его руке, оскалила зубы и типнула [Типнула — укусила.] его за палец. Юшка крикнул от боли, изо всех сил стиснул шею белки и выдернул руку с белкой из кустов. Белка больше не шевелилась.

– — Поймал! Поймал! — кричали подбежавшие к Юшке ребятишки.

Источник

Кто-то должен курлыкать, стр. 1

КТО-ТО ДОЛЖЕН КУРЛЫКАТЬ

Наверное, телеграммы «до востребования» сюда приходили редко. Поэтому ее положили на подоконник на видное место, чтобы не забыть и сразу вручить. За месяц телеграмма выцвела, и потому гриф СРОЧНАЯ и текст воспринимались с неуместным и мрачным юмором. Г. П. Никитенко сообщал о перерасходе средств в целом по институту и предлагал незамедлительно свернуть экспедицию, как утратившую научную перспективу.

…Оба моих лаборанта, которых в Москве давно ждали девушки и вообще грохот истинной жизни, радостно забрались в вагон ближайшего по времени поезда. Несмотря на юный возраст они понимали, что после утраты научных перспектив нам вряд ли придется в дальнейшем вместе работать. Поэтому прощание вышло не бодро-экспедиционным, как полагалось, а натянутым и даже фальшивым. Поезд, как мне показалось, тоже облегченно дал сигнал отправления и радостно загромыхал на юг, подальше от сумрачных ельников и холодных дождей.

Я остался один на путях среди мокрых шпал и липнущего к сапогам песка. Рюкзак мой, сиротливо завалившись набок, лежал на дощатой платформе, куда дежурный по станции выходил встречать поезда. Дежурный тоже уже ушел. Было тихо. Вечерело. Никаких дел на станции у меня не осталось. Я забрал рюкзак и прямиком удалился в лес, который тут же у насыпи и начинался.

Причина моей задержки выглядела никчемной. Но сейчас уже было все одно к одному, сейчас уж неважно. В здешних лесах имелась одна деревушка, о которой кроме районного начальства да родственников живущих, наверное, мало кто знал. Стояла она на реке, несудоходной и непригодной для сплава леса. Потому и рекой никто не интересовался. Но близ устья ее имелось несколько островов. По слухам, на голом граните островов рос лес невиданной мощи и жизнестойкости. Вот на него я и хотел посмотреть.

Попасть на острова по осеннему времени можно было только из лесной деревушки. Взять у кого-нибудь карбас и сплавать. Еще утром я мечтал осмотреть островной лес с сугубо научными целями. А сейчас, наверно, двигался по инерции или для фиксирования конечной точки научной карьеры, вроде как отметить командировку «прибыл-убыл».

Читайте также:  Все реки воронежской области список

В глазах Г. П. Никитенко, жены и своих собственных я давно уже превратился в унылого научного неудачника. Есть неудачники яростные. Для них мир делится на врагов и друзей. Враги их обходят, зажимают, «ставят им стенку». А они им «заделывают инфаркт» по телефону, «снимают скальп» на конференциях и «бросают через бедро» в коридорной беседе. Друзья им сочувствуют. Унылый же неудачник как бы специально существует для ведомственных кризисов, когда вдруг вспоминают его фамилию. Он безрогий козел отпущения в науке. Существует определенный предел, после которого унылый неудачник как бы переходит черту и становится такой же привычной деталью, как вход в учреждение. В нем прорезаются месткомовские или иные таланты, и он спокойно живет до пенсии, не обделяемый премиями в красные даты и благодарностями в приказах по случаю юбилеев. Я этого предела не достиг, и потому после телеграммы выход был только один — статья КЗОТа 46 «по собственному желанию».

В сорок лет всякие там порывы уже позади. Остаются мужчине работа и быт. Без работы с моей профессией я не останусь: в любой дыре государства меня ждут не дождутся, а быт, как я понял давно, удобнее всего предоставить собственному течению. И бог с ней, с наукой, черт с ней, с романтикой познания тайн природы.

Всего семь лет назад я спокойно копался в шокшинских лесах, восстанавливал рубки кедра военных лет и писал незамысловатые статейки о связи почвенных микроэлементов и продуктивности леса. Слова «хобби» тогда еще не знали, но работа над статейками мне нравилась. Потом случилась Большая Научная Ревизия, косуля на вертеле, «сильный коньяк» — и Г. П. Никитенко пригласил меня в институт. Ни он, ни жена моя, мечтающая стать женой академика, ни сам я, обуреваемый честолюбием, сразу не заметили, что, наверное, свой научный потенциал я исчерпал в тех самых статейках. Семь бесплодных лет это с ясностью показали. И уж, во всяком случае, разъяснили смысл слов «проза жизни».

…Перебирая все это, шел я от станции вначале ягодными и грибными тропинками, потом просто лесом. Дождь здесь казался слабее. Стук прошедшего товарняка уже был далеким, и на душу сходило успокоение. Что бы там ни было, а лес я любил. Отец —плотник привил мне уважение к простодушной мудрости дерева

. Наверное, поэтому при своей профессии лесного инженера я не любил лесозаготовки с их атмосферой разгрома, перемолотого гусеницами и сапогами подростка, с их ненасытным планом, текучкой кадров — и все это складывалось в великую иррациональность производства в лесной промышленности, наверное, большую, чем в другой. У меня сложилась концепция, что лес, являясь частью природы, мстит за свое уничтожение не только пагубными изменениями климата, обмелением рек, но и хаосом в действиях человека. Одной лишь неряшливостью отдельных лиц нельзя объяснить преступные рубки в охранных зонах, целые лесные области, уложенные на дно сплавных рек, и так далее. В таких фактах чудится чья-то злая и сильная воля, с размахом организованный беспорядок.

Дождь вдруг стал острее, впереди мелькнул просвет зеленого закатного неба, и я вышел в обширный прошлогодний горельник. Лес в здешних краях еще не рубили. Он жил как положено, со свистом рябчиков вдоль малых речек, глухариными выводками, мхами, ягельниками. Но последние годы все шли и шли пожары. Начинались они в небольшом отдалении от железной дороги. Наверное, стосковавшийся по первозданной природе горожанин приезжал, и…

Здесь пожар шел верховой. Деревья-скелеты стояли неестественно прямо. Среди тишины и этой кошмарной четкости мертвого леса дождь казался ядовитым, точно, падал из радиоактивного облака. И тотчас в левой половине головы у меня запульсировала жилка, пошел нехороший звон в теле — приступ беспричинного ужаса, особенно страшный, когда я один. И вдобавок сразу же в поясницу раз-другой стрельнул радикулит. Я наскоро натянул брезент, служивший вместо палатки, разостлал собачий спальный мешок. Радикулит — наша профессиональная болезнь, с ним я умел обращаться. В поясницу точно садили из автомата, и все пульсировала, билась какая-то жилка. И этот звон, звон, точно я стал металлическим и по мне била боль.

Я много бывал один последние годы и потому завел много самодельных теорий. Вот одна. Не помню уж где я прочел переводную статью о биопотенциалах деревьев. Если установить достаточно точный датчик, то можно определить, как деревья «узнают» человека. Допустим, прошел мимо кто-то и просто так тяпнул дерево топором. В следующий раз оно отметит проход именно этого человека вспышкой боли и ненависти. Звон и боль у меня появились недавно. Точно я все чаще стал попадать в окружение изуродованных мною деревьев, и их слабый биопотенциал, объединившись, давил на мозг, рождая и звон, и беспричинное чувство страха. За что же мне мстили деревья?

Чтобы отвлечься, я стал думать об этих неизвестных мне поджигателях. Но получилось еще хуже. То ли радикулит разыгрывался от злобы, то ли злоба усугублялась радикулитом. Я лежал, вцепившись в мешок, и разговаривал сам с собой. Аккуратисты! Пепел в своей проклятой машине на сиденье не стряхнут, газ в своей идиотской квартире выключить не забудут. Наверное, «Литературную газету» выписывают, над оскудением природы вздыхают, умиляются прелести травки и русских пейзажей, демонстрируя слайды на домашнем экране. Все это замыкается на пугающий в своей простоте вопрос: почему мы столь легки на сочувствие, податливы на «ахи» и столь тяжелы на малое дело? Отчего большинству легче выступить на пяти собраниях с проповедью любви к природе, чем посадить или просто сберечь одно дерево? Затраты энергии ведь в том и другом случае несравнимы. Почему виноват всегда некто абстрактный и «бяка» живет всегда в другом месте? И кто, в конце концов, я-то сам, как не тот же лесной инженер, который не любит смотреть, как щепки летят?

Источник

У здешней речки гнетущий плен сельский клуб

Вопрос по русскому языку:

ОЧЕНЬ СРОЧНО.
Помогите пожалуйста вставить окончания и определить падеж.
ОЧЕНЬ СРОЧНО.

Изображение к вопросу

Ответы и объяснения 1
Знаете ответ? Поделитесь им!

Как написать хороший ответ?

Чтобы добавить хороший ответ необходимо:

  • Отвечать достоверно на те вопросы, на которые знаете правильный ответ;
  • Писать подробно, чтобы ответ был исчерпывающий и не побуждал на дополнительные вопросы к нему;
  • Писать без грамматических, орфографических и пунктуационных ошибок.

Этого делать не стоит:

  • Копировать ответы со сторонних ресурсов. Хорошо ценятся уникальные и личные объяснения;
  • Отвечать не по сути: «Подумай сам(а)», «Легкотня», «Не знаю» и так далее;
  • Использовать мат — это неуважительно по отношению к пользователям;
  • Писать в ВЕРХНЕМ РЕГИСТРЕ.
Есть сомнения?

Не нашли подходящего ответа на вопрос или ответ отсутствует? Воспользуйтесь поиском по сайту, чтобы найти все ответы на похожие вопросы в разделе Русский язык.

Трудности с домашними заданиями? Не стесняйтесь попросить о помощи — смело задавайте вопросы!

Русский язык — один из восточнославянских языков, национальный язык русского народа.

Источник