В те далекие времена речки были не такими мелководными рыбы водилось в них видимо невидимо

О жителях неизвестной реки, сторожах подземного мира. Кто скрывался в каменных лабиринтах

Тем летом я решил навестить своих родителей. Каюсь, редко приезжал к ним в последние годы. Все дела, работа, а отпуск хотелось провести где нибудь у теплого моря. Родители терпеливо ждали, что еще им оставалось делать.

В начале мая они уезжали на дачу и жили все лето, захватывая начало осени, в своем домишке. Дача — лишь слово из не такого далекого прошлого, моего промелькнувшего и пропавшего детства.

В эпоху великих строек была возведена Пермская ГЭС на красавице Каме. Река разлилась, уровень воды поднялся и затопил множество деревушек, построенных на ее многочисленных притоках. Жителей заблаговременно переселили со всем их скарбом. Только дома ушли под воду.

С деревней, в которой родители купили дом, просчитались. Вода так и не дошла до домов. Правда единственная улица теперь оказалась на самом берегу, а деревня превратилась в небольшой дачный поселок.

Место было замечательное. Мои летние каникулы проходили на реке. С детьми таких же, как и мои родители, дачников, мы купались, рыбачили, устраивали гонки на лодках, ходили за грибами. Лес начинался сразу за деревней.

Все это осталось в прошлом. Мы выросли, разъехались, теперь на лето в деревню съезжались только наши постаревшие родители, продолжая как и прежде копаться в огородиках.

Я прилетел в Пермь, добрался до автовокзала и ближайшим автобусом поехал сразу на дачу к родителям. Теперь это было просто. Автобус по асфальтированной дороге за какой-то час довез меня до села, от которого до деревни оставалось пройти всего три километра.

После длительного перелета, это оказалось очень приятным. Я шел по хорошо знакомым с детства местам, где знал каждый поворот и находил приметы, известные мне из прошлого. Защемило сердце по прожитым годам. Жаль, в прошлое нет возврата, только память иногда способна что-то показать из тех далеких событий.

Родители меня ждали. Их радости не было конца. Мама принялась готовить праздничный стол, а мы с отцом подошли к реке. Здесь ничего не изменилось. Даже мостки как будто остались прежними, и наша старенькая лодка так и была привязана к берегу ржавой цепью с замком. От кого был этот замок, не знаю.

Я вдоволь наплавался в прохладной чистой воде, смыв с себя пыль городов. Я снова оказался в своем детстве, прожитые года исчезли, улетучились, как их и не было.

— Саша, Володя, обедать! — мама позвала меня и отца за стол, все как раньше.

На следующее утро мы с отцом собирались на рыбалку. Проверили снасти, запаслись наживкой и пораньше легли спать. Вставать надо было засветло, самый клев на первой зорьке, когда солнце еще не встало, а ночь уже отступила. Но утром отца разбил радикулит, сказалась вчерашняя заготовка дров. Поэтому я отправился рыбачить один.

Реку накрыл туман. Он плотными клубами струился над водой. Было очень тихо, лишь изредка слышались всплески, рыбешка гонялась за насекомыми. Я отвязал лодку, вставил весла, погрузил снасти и отплыл от берега. Поскрипывали уключины, от весел разбегались круги по воде. Иногда я замирал, капли с весел срывались вниз, казалось, что звон разносится по воде, уносясь и затихая в тумане.

Скоро берег скрылся из виду, а я направился в верховья реки к островам, невидимым в тумане. Эти места мне были хорошо известны, здесь мы с ребятами частенько устраивали сражения на воде. Маленькие островки образовались на мелководье после строительства ГЭС.

Здесь можно было проплыть только на самодельных плоскодонных лодках. Эти места с прогретой водой любила и рыба, держащаяся в естественных ямах. Туман в верховье не редел, но начал образовывать небольшие свободные пространства.

На границе тумана я увидел первый островок и поплыл вдоль берега, выискивая омут. Но тут я словно почувствовал на себе взгляд, поднял голову и замер от неожиданности.

На островке через туман виднелась стена дома, она становилась то более явной, темнея, то опять пропадала в белесой взвеси. И со стороны этого дома меня кто-то разглядывал!

Никаких домов в этой части реки раньше не было. Когда-то мы исследовали здесь каждый уголок. Может за прошедшие годы построили хибару рыбаки? Нет, вряд ли такое было возможно. Зачем в таком труднодоступном месте нужен дом, куда и стройматериалы завести было практически невозможно.

Вместе с тем взгляд не отпускал меня и словно притягивал. Не вполне владея собой, я пристал к невысокому берегу. Лодка уткнулась в травянистый склон и замерла. Выбравшись на берег, я осторожно пошел к дому. На удивление туман разошелся передо мной, образуя проход.

В конце своеобразного коридора виднелась стена бревенчатого дома о двух окнах. Белые занавески были задёрнуты, за стеклами стояли горшки с цветущей геранью. Но взгляд исходил не от окон. У стены дома на скамейке сидела старушка в платочке, опершись руками на резную деревянную палку.

— Здравствуй, здравствуй! Садись рядом, — приветливо поздоровалась старушка и по доброму улыбнулась.

— Здравствуйте, — удивленно ответил я и присел на лавочку, — здесь раньше никого не было.

— Как никого? — разнервничалась бабушка, — всю жизнь здесь прожила, вот тебя не видела. Заблудился?

— Туман сегодня, заблудиться здесь негде. Каждое лето с родителями на даче жили. Деревня тут, рядом. — Я хотел указать рукой направление и растерялся.

— Вот, вот, туман. Он любит шутки шутить. — Старушка явно не договаривала.

Я не знал, что сказать и провел языком по пересохшим губам.

— Квасу хочешь? — примирительно предложила старушка, заметив мое движение. Я утвердительно кивнул. — Тогда слазь в погреб, там банка трехлитровая на полу, увидишь.

— Погреб? Здесь же река кругом.

— А что такого? Я бы сама принесла, да по лестнице спускаться тяжело.

Мы прошли через глухую деревянную дверь во двор у дома, и старушка указала палкой на маленькую будку в углу: «Вон там.»

Очень хотелось пить, начал осторожно спускаться по наклонной шаткой лестнице. Одна перекладина подломилась, и я неловко съехал вниз, ободрав на руках кожу, и чуть не пересчитав зубами оставшиеся перекладины.

— Упал?! — сочувственно спохватилась хохяйка.

— Ой, старая она, забыла предупредить.

В погребе было холодно и темно, но сухо. Вода из реки не просачивалась через земляные стены. Старушка стояла наверху в проеме и закрывала свет. Хотел попросить ее отойти, но как-то было неудобно. Скоро глаза привыкли к темноте. На удивление погреб оказался большим. Полки вдоль стен были заставлены банками с припасами, чего здесь только не было. «Куда столько одной старушке?» — подумал я про себя и начал искать квас.

Но на полу ни одной банки не стояло. «Нет тут ничего!» — крикнул я вверх.

— Поищи, должна быть, вчера опустила.

Я начал шарить руками, споткнулся и упал назад, оперевшись спиной о маленькую дверь. Она скрипнула и подалась под моим весом. Пытался схватиться за косяки, руки сорвались, и полетел вниз. Последнее о чем успел подумать: «наверное внизу ледник, как бы не удариться головой».

Я падал медленно и долго, так мне показалось. Наконец плавно опустился на пол, не почувствовав удара, встал и осмотрелся. Дверь, из которой я выпал, находилась надо мной метрах в пяти. Лестницы к ней не было, поэтому забраться на верх, нечего было и думать.

Обернулся, холодок пробежал по спине, сердце застучало, пытаясь выскочить из горла. Я стоял в начале каменного коридора, прорубленного в монолите. Никакого источника света не было, но я видел этот серый коридор. Оставаться на месте не имело смысла. Надо было хотя бы попытаться найти выход.

Стена слева от меня была сплошной, а справа темнели прямоугольные проемы, ведущие в небольшие пустые помещения. Я попытался зайти в первое из них, но отпрянул назад. Не смотря на то, что никакой видимой преграды не было, вход был закрыт на ментальном уровне. «Нельзя!» — прозвучало в голове. Это было не слово, не приказ, но что-то большее.

Пустые прямоугольные комнаты отталкивали, храня какую-то тайну. Коридору не было конца, как не было конца пустым комнатам. Теперь я не мог остановиться и шел, и шел вперед, а темнота в конце коридора отодвигалась все дальше. Коридор начинался далеко позади меня, но его конца не было видно.

Неожиданно я почувствовал, что очередное помещение чем-то заполнено. Там никого не было видно, но все же в правом углу серая пустота чуть сгущалась. Сделав усилие, мне удалось остановиться напротив входа в эту комнату.

Серая пустота шевельнулась, и на меня взглянули два голубых глаза. В сумраке глаза показались мне светом двух маленьких фонариков, таящих в себе грусть, даже безысходность. Мне стало жаль неизвестное существо, я присел и подумал: «Не бойся, иди ко мне!» Почему-то показалось, что это возможно и не опасно. От существа исходил лишь страх.

Пустота шевельнулась, обрела объем, и два голубых глаза осторожно приблизились к проему входа. Я протянул руку, в голове по-прежнему звучал сигнал «Стой!», но теперь более слабый. Мое желание помочь пересиливало запрет!

Рука натолкнулась на что-то нежное и пушистое, теплое и невесомое. Подхватив существо двумя руками, я прижал его к себе и заглянул в глаза. В них блестели слезы, источалась благодарность и безграничная нежность.

Существо было невидимым, ничего не весило, мне даже приходилось придерживать его, иначе оно могло подняться под потолок. Я сделал еще несколько шагов вперед, теперь и я словно плыл над полом.

Коридор все же закончился стеной, справа в проеме начинались ступени вниз. Насколько глубоко уходила лестница, мне было не видно, но идти туда точно не хотелось. Казалось, что там таится опасность, а в бездонных глубинах обитает ужас, прародитель всего зла.

Обратно по коридору я словно летел, существо всеми своими силами помогало мне. Теперь я знал, как мы доберемся до двери, через которую мне довелось попасть в мрачное подземелье. Когда до стены, на верху которой виднелась дверь, оставалось несколько метров, словно лестница появилась под ногами.

Взбежали по ней. Вслед по коридору пронесся отчаянный вопль, или вой. Но было поздно. Дверь за нами захлопнулась, мы оказались в погребе. Хотя мне по-прежнему, теперь нестерпимо, хотелось пить, я не стал искать злополучный квас и, придерживая существо одной рукой, осторожно полез наверх по лестнице, боясь сломать еще одну перекладину. В нашем мире существо не могло летать и ощутимо прибавило в весе.

Старушка так и сидела на лавочке у дома, и не ждала меня. Она лишь посмотрела на мои руки, держащие невидимку, и сказала: «Отпусти его!» Я разжал руки, существо спрыгнуло вниз и пропало. Лишь у самой воды два голубых глаза еще раз с благодарностью посмотрели на меня. Затем по воде побежали круги и пропали в тумане.

Он так и не развеялся, хотя день был в самом разгаре. Если в этом месте вообще мог быть день и солнце. «Квасу хочешь?» — спросила меня старушка, хитро сверкнув глазами. Я промолчал и отвернулся. Ни слова не говоря, она подняла банку с квасом, которая стояла за лавочкой у стены дома, налила полный стакан и протянула мне: «Не обижайся, не могла я по другому.»

Я молча взял запотевший стакан и выпил его большими глотками. Протянул стакан и попросил еще. Старушка наполнила его снова. Второй стакан я пил не торопясь, смакуя квас. Жажда начала отпускать.

— А ты молодец, выручил Темку. Долго ему там пришлось сидеть.

— Где? — поколебавшись, я все же решил спросить. Вместе с жаждой проходила и обида.

— Мы стражники подземного мира. А люди к нам редко заходят.

— Я в тумане заблудился.

— Э-э-э, нет. Просто так сюда не попадешь.

— А никак, — старушка хитро посмотрела на меня и добавила, — не попадешь и все. Квасу еще хочешь?

— Тогда я тоже стаканчик выпью, — в руках у старушки оказался небольшой стаканчик с квасом, — Темку спас, молодец. А почему спас?

— У тебя первого получилось, и отсюда тебя обратно отпускают. Редко такое случается.

— Спасибо за гостеприимство, мне пора, — теперь и я усмехнулся.

— Тебе спасибо. Живи долго. Темка тебя через туман выведет.

— Не за что, — не оборачиваясь ответил я, оттолкнул лодку от берега и запрыгнул в нее. К лодке был привязан полный садок рыбы. «Темка постарался» — понял я и увидел его голубые добрые глаза в воде. Он поплыл вперед, я — за ним, осторожно подгребая веслами.

— Ты был пятый! — услышал я слова старушки вдогонку.

Скоро туман рассеялся, пропал и Темка. Дачная деревня родителей оказалась рядом. Отец и мама стояли на мостках, поджидая меня.

— Долго ты, — сказал отец, подтягивая лодку к берегу.

— Мы уж волноваться начали, хотели тебя искать, — добавила мама.

— Как рыбалка? — отец запер цепь на замок.

— Держите, — я поднял садок, полный рыбы.

Уха получилась на славу. Мы сварили ее в котелке на костре. Отец даже бросил в нее для аромата маленький уголек. Он слабо пискнул и затих, превратившись в черную точку

Вечером я спустился к реке, долго всматривался в темную воду и все надеялся увидеть голубые глаза Темки. Я спас его, пожалев, он меня. Только так и можно жить. Поэтому меня и отпустили обратно, первого из пятерых.

Если вам интересно — приглашаю на мой канал , поделитесь статьей со знакомыми и друзьями в соцсетях. Можно даже поставить лайк — он же палец вверх.

Источник

Синтаксический разбор предложения в тексте

Чтобы сделать синтаксический разбор предложений в тексте, введите текст в текстовое поле и нажмите кнопку разобрать.

Как программа делает разбор предложений?
Программа разбивает весь текст по словам и предложениям, далее разбирает каждое слово по отдельности, выделяет морфологические признаки и начальную форму слова.

Оцените нашу программу ниже, оставляйте комментарии, мы обязательно ответим.

Символов в тексте

  • Показать все 9
  • Глагол в личной форме 1
  • Существительное 3
  • Предлог 1
  • Наречие 1
  • Союз 1
  • Инфинитив 1
  • Прилагательное 1
  • Вариант 1:
  • Часть речи: Глагол в личной форме
  • Начальная форма: ВСТАВИТЬ
  • Все характеристики
  • Вариант 1:
  • Часть речи: Существительное
  • Начальная форма: ТЕКСТ
  • Все характеристики
  • Вариант 1:
  • Часть речи: Существительное
  • Начальная форма: ПОЛ
  • Все характеристики

    Слово может быть разобрано в 4-х вариантах

  • Вариант 1:
  • Часть речи: Наречие
  • Начальная форма: ВЫШЕ
  • Вариант 2:
  • Часть речи: Предлог
  • Начальная форма: ВЫШЕ
  • Вариант 3:
  • Часть речи: Существительное
  • Начальная форма: ВЫША
  • Все характеристики

  • Вариант 1:
  • Часть речи: Инфинитив
  • Начальная форма: ВЫПОЛНИТЬ
  • Все характеристики
  • Вариант 1:
  • Часть речи: Прилагательное
  • Начальная форма: синтаксический
  • Все характеристики
  • Вариант 1:
  • Часть речи: Существительное
  • Начальная форма: РАЗБОР
  • Все характеристики

    Характеристика предложения

    По цели высказывания
    По интонации (по эмоциональной окраске)
    По количеству грамматических основ
    По количеству главных членов предложения
    По наличию второстепенных членов

    О инструменте

    После того как вы нажмете кнопку «Разобрать», вы получите результат синтаксического разбора предложения. Сверху результата будет указано количество символов в тексте и количество слов.

    Каждая часть речи подсвечивается отдельным цветом, если вы хотите отображать только определенные части речи в предложении, выберите в панели инструментов нужную вам часть.

    Какой вариант разбора выбрать?

    Омонимы — это слова одинаковые по написанию, но разные по значению, такие слова могут попасться в предложении и программа не может определить какой смысл несет слово. Здесь нужно выбрать подходящей разбор слова в предложение, смотрите по контексту.

    Для этого вам помогут морфологические признаки слова, чтобы их увидеть наведите на слово и в раскрывающемся меню выберите «Все характеристики».

    Пример ситаксического разбора слова

    Часть речи сверху слова

    Чтобы показывать часть речи сверху слова, включите соответствующею функцию в настройке разбора.

    Источник

    Владимир Короленко — Марусина заимка

    I. УГОЛОК

    Мы ехали верхами по долине Амги. Лошади бежали тихою «хлынью» по колеям якутской дороги.

    Эти дороги совсем не похожи на русские, укатанные телегами и лежащие «скатертью» между зелеными полосами. Здесь дороги утаптываются лишь копытами верховых лошадей. Две глубокие борозды, отделенные межником, по которому растет высокая трава, лежат в середине. Они одинаково глубоки и рисуются ясными линиями пыльного дна. Если едут двое — они плетутся рядом под ленивые разговоры о наслежных происшествиях, о покосах или приезде начальства. Трое в ряд ездят уже гораздо реже, четверо уже выстраиваются двумя парами, одна за другой. Поэтому несколько пар боковых дорожек намечаются все слабее и слабее, теряясь едва заметными линиями в буйной траве.

    Травы в этот год были роскошные. Якут, ехавший навстречу, виднелся нам за поворотом лишь своей остроконечной шапкой, приподнятыми рукавами своего кафтана, и порой только встряхивалась над зеленой стеной голова его лошади. Он разминулся с нами, обменявшись обычными приветствиями, и, прибавив шагу, скоро совсем исчез среди волнующегося зеленого моря…

    Солнце висело над дальней грядой гор. И летом оно стоит в этих местах невысоко, но светит своими косыми лучами почти целые сутки, восходя и заходя почти в одном месте. Земля, разогреваемая спокойно, но постоянно, не успевает значительно охладиться в короткую ночь с ее предутренним туманом, и в полдень северное лето пышет жаром и сверкает своей особенной прелестью, тихой и печальной…

    Дальние горы, обвеянные синеватою мглою, реяли и, казалось, расплавлялись в истоме. Легкий ветер шевелил густые травы, пестревшие разноцветными ирисами, кашкой и какими-то еще бесчисленными желтыми и белыми головками. Нашим лошадям стоило повернуть головы, чтобы схватить, даже не нагибаясь, пук сочной травы с межника, — и они бежали дальше, помахивая зажатыми в губах роскошными букетами. Кое-где открывались вдруг небольшие озерки, точно клочки синего неба, упавшие на землю и оправленные в изумрудную зелень… И от всей этой тихой красоты становилось еще печальнее на сердце. Казалось, сама пустыня тоскует о чем то далеком и неясном в задумчивой истоме своего короткого лета.

    Мы миновали небольшую кучку юрт, расположившихся на холме над озером, и зеленый луг опять принял нас в свои молчаливые объятия. Горы другого берега уже не туманились, а проступали оскалинами каменистых оврагов, нащетинившихся остроконечными верхушками лиственниц. Слева все ближе подступали холмы, разделенные узкими луговинками, и пади, по которым струились тихие речки амгинского бассейна. По этим речкам ходили «вольно, нехранимо» табуны кобылиц, принадлежащие якутским «богатырям» родовичам, успевшим и здесь, на лоне почти девственной природы, захватить лучшие уголки божией земли.

    По временам в ущельях глухо раздавался топот конских копыт, и табун, одичавший и отъевшийся на жирных травах, выскакивал из пади на луговину, привлеченный ржанием наших лошадей. Кобылицы, подняв уши и охорашиваясь, выказывали явное любопытство, но вожак жеребец, тотчас же вытянув, как рассерженный гусь, свою длинную шею и почти волоча по траве роскошную гриву, — делал широкий круг около стада, вспугивая легкомысленных красавиц и загоняя их обратно. Когда кобылы, не смея ослушаться и делая вид, что они сами очень напуганы, скрывались опять за речкой, в глубине ущелья, — сторожевой жеребец выбегал оттуда обратно и, все тряся головой и расстилая гриву, грозно подбегал к нам, зорко и пытливо высматривая наши намерения. Наши лошади вздрагивали от нетерпеливого желания завязать дружеские или враждебные отношения с себе подобными, и нам приходилось тогда усиленно прибегать к нагайкам. Жеребец, проводив неведомых гостей с полверсты, весело возвращался обратно к своему гарему, а наши лошади уныло опускали головы и ленивою хлынью продолжали бежать по роскошным пустынным лугам. Становилось еще скучнее, тихая и безмолвная красота пустыни томила еще больше, молчание ее еще гуще насыщалось какими-то реющими, как туман, желаниями и образами. Глаз беспокойно искал чего-то в смеющихся далях. Но навстречу попадался только ленивый дымок юрты над озером или якутская могила — небольшой сруб вроде избушки с высоким крестом — загадочно смотрела с холма над водой, обвеянная грустным шепотом деревьев…

    — Посмотрите-ка, — сказал вдруг мой товарищ, задергивая повод разбежавшейся лошади.

    Мы давно ехали узкой дорожкой, две-три колеи которой чуть-чуть взрезали зеленую целину роскошного луга. Где-то мы сбились, очевидно, с проезжей дороги, но мало заботились об этом, так как горы того берега легко могли служить нам указанием. Теперь навстречу нам вырастал молодой ярко зеленый лесок, над вершинами которого уже исчезали меловые скалы. Наша дорожка внезапно вбежала в пространство, обнесенное с двух сторон городьбой, кое-где даже плетнем, не часто употребляемыми в этих местах, и вскоре дымок засинел перед нами на зеленой стене леса.

    Мы оглядывались с удивлением: пашни, хотя и нечастые, составляют, однако, обычное явление в этих недальних улусах, но огородов якуты совсем еще не знают. Кое-где, правда, проезжая по наслегам, мы встречали клочки земли, старательно обнесенные высоким палисадом или тыном и напоминавшие вдали от жилья кладбища или старые языческие мольбища, огражденные от взоров посторонних. Но это были только наслежные огороды. Один из губернаторов, прекраснодушный немец, большой знаток и любитель огородничества, предписал строжайшими циркулярами, чтобы по всем наслегам были заведены огороды. Якуты в точности исполнили волю начальства, — отвели по клочку земли и обнесли крепчайшими частоколами, оставив лишь один вход, запиравшийся на замок, ключ от которого вручался особому выборному лицу. Дальше, однако, дело не шло. Губернатора давно уже нет, но до сих пор тщательно огражденные пустые участки свидетельствуют об его попечениях. Следы межников и грядок давно исчезли под необыкновенно буйной порослью белены и чертополоха, защищенных от лугового ветра…

    Теперь перед нами лежал настоящий, отлично разделанный огород. Высокие грядки уже зеленели ботвой картофеля и кудрявыми султанчиками моркови. Бледно-зеленая капустная рассада торчала рядами в неглубоких лунках, еще темных от обильной поливки. По кольям завивался горох, в небольшом срубе примитивного парника уютно зеленели побеги огурцов, видимо тщательно оберегаемых от утренних коротких, но резких заморозков. Невдалеке волновалась нивка колосившейся озими.

    Но что всего более удивило нас, — это небольшая избушка, стоявшая посреди этого заколдованного уголка. Это была не юрта с наклонными стенами и не сибирский «амбар» с прямым срубом и плоской земляной крышей, а настоящая малорусская хатка с соломенной стрехой и тщательно обмазанными стенами. Только окна, частью из слюды, частью из осколков стекла, вставленных в узорно вырезанную берестяную рамку, отличали это жилье от какой-нибудь черниговской или полтавской «хатынки». Изумленный неожиданностью взгляд невольно искал колеса с семьей аиста на крыше и высокого «журавля» криницы. Но вместо аистов над поляной носились северные орлы с пронзительным криком молодого жеребенка, а в кринице, видимо, не было надобности: в нескольких десятках саженей за избушкой, тяжело отражая безоблачное небо, лежало небольшое озерко. На середине его, точно раскиданные кем-то черные комья, дремала стайка уток, беспечно уткнув головы под крылья…

    Утки были дикие, лес был лиственничный, сибирский, чуждый и этой хатке, с ее соломенной крышей, и этим грядкам…

    Мой товарищ, природный украинец, приподнялся на стременах, и лицо его даже слегка покраснело под слоем загара. Он смотрел кругом, но никого и ничего не было видно. Ветер тихо шевелил соломою крыши, чуть-чуть шелестела тайга, и жалобный переливчатый крик орленка или коршуна один резко нарушал тишину. Казалось, вот-вот сейчас дрогнет что-то, и вся эта иллюзия малороссийского хуторка на дальнем севере расплывется, как дымное марево…

    — Эй, а хто тут в бога вируе? — крикнул мой спутник на родном языке, на котором, впрочем, не говорил при мне еще ни разу.

    Что-то зашуршало под тыном, вплоть около нас.

    — Ой, лишенько! — сказал как будто испуганный женский голос, и худощавое молодое лицо с черными глазами вдруг поднялось над заплотом. Лицо было смугло, голова повязана по-малорусски «кичкою», глаза быстрые, живые и несколько дикие смотрели с выражением любопытства и испуга. Было ясно, что женщина, застигнутая врасплох появлением незнакомых людей, нарочно притаилась под плетнем в надежде укрыться от непрошеных гостей.

    — Здоровеньки булы, — весело сказал мой товарищ.

    Незнакомка кивнула головой, и в ее выразительных глазах любопытство ясно пересилило испуг. Она поднялась над заплотом и наклонилась, оглядывая нас быстрым сверкающим взглядом, от голов до копыт наших лошадей… По-видимому, этот осмотр не разъяснил ей ничего: ее тревога не усилилась и не рассеялась, а любопытство оставалось неудовлетворенным. Но в ее черных глазах все-таки мелькало скорее нерасположение. Видимо, смуглянка надеялась, что мы спросим, как выехать на проезжую дорогу, и отправимся своим путем далее.

    Но мы не торопились и к тому же были слишком заинтересованы.

    — Чья эта хатка? — спросил мой товарищ.

    — А вам на що? — ответила незнакомка вопросом и неохотно прибавила: — Ну, Степанова та моя.

    «Что же вам еще нужно и почему вы не уезжаете?» — как будто говорил ее неприветливый взгляд.

    Но имя Степана заинтересовало нас еще больше. Мы уже не раз слышали об этом поселенце, слышали также, что у него отличное хозяйство и красивая хозяйка. Об этом рассказывал, между прочим, в один из своих приездов в слободу заседатель Федосеев, человек добродушный, веселый и порядочно распущенный. Он считался, между прочим, большим донжуаном. Однако на игривую шутку почтового смотрителя на этот раз он слегка покраснел, как-то озабоченно поднял брови и покачал головой.

    — Ну, нет, батюшка, ошиблись, — сказал он серьезно. — У них там, на озере, настоящая… настоящая… как это, господа, говорится по-книжному.

    — Идиллия? — подсказал кто-то из нас.

    — Ну, вот-вот! Да и Степашка этот из себя молодец. Сюда попал за бродяжество, а видно, что ухорез. В случае чего — головы, подлец, не пожалеет… И притом считает себя как бы в законе…

    — Медведь их, что ли, в тайге обвенчал, — не унимался смотритель.

    — Черт их знает… По бродяжеству, говорит, венчаны… Обряд будто бы тоже какой-то…

    — Уж будто вы так и отступились? — сказал смотритель насмешливо. Федосеев наморщил брови, покраснел и с досадой пожал плечами.

    В пустынных местах удельный вес человека, в особенности человека хоть чем-нибудь выделяющегося — вообще больше, и имя Степана «с озера» или с «Дальней заимки» произносилось в слободе с оттенком значительности и уважения. «Мы с Степаном довольно знакомы», — хвастливо говорили поселенцы, а якуты весело кивали головами: «Истебан биллем» (Степана знаем)… Совершенно понятно, что теперь, когда мы случайно попали к этому человеку, нам не хотелось уезжать от его заимки, не познакомившись с хозяином.

    — А где же сам Степан? — спросил я, оглядываясь и подыскивая предлог остаться.

    — Нема Степана. У слободу поехал, — ответила молодая женщина как-то торопливо. — Не скоро и воротится…

    И ее черные глаза впились в мой верблюжий кафтан, с разводами на полах, какие носят приискатели. Казалось, человек в таком кафтане в особенности не мог рассчитывать на ее снисходительность.

    — Ну, езжайте с богом, — закончила она бесцеремонно. — Нема и нема Степана. Где ж мне его взять… А вам здесь оставаться не можна.

    Мы переглянулись с товарищем, и он уже было тронул лошадь, как вдруг на озере, на другом берегу, грянул выстрел. Взвился белый дымок, утки, скорее изумленные, чем испуганные, тяжело подымались над водой, взмахивая серповидными крыльями, с трудом уносившими грузные тела. Орлята заржали неистово и злорадно; по озеру, оживляя сонную поверхность, засверкали круги, и на минуту тревожная суета наполнила весь этот тихий угол.

    Но только на минуту. Круги скоро улеглись, вода выгладилась, стая уток скрылась за верхушками леса… Только на самой середине неподвижно лежали две убитые птицы, а от берега отчаливал небольшой плот. Стрелок торопливо толкался шестом, по временам прикрывая глаза рукою и глядя из-под ладони по направлению к нам.

    — Эге. Скоро же Степан вернулся из слободы, — засмеялся мой товарищ. Но молодая женщина, нисколько не сконфузившись, пожала плечами и посмотрела на нас откровенно неприязненным взглядом.

    Между тем стрелок, подобрав уток, причалил к берегу, соскочил с плота и торопливо направился к нам, перескакивая через городьбу и шагая через грядки. Подойдя на несколько шагов, он отдал женщине ружье и кинул на землю уток.

    — Милости просим, господа, — сказал он, вежливо снимая шапку. — Слезайте с коней.

    — Да нам тут объявили, что вас нет дома, — сказал мой спутник, улыбаясь. Степан посмотрел на женщину быстрым и гневным взглядом, но она встретила этот взгляд беззаботно и вызывающе.

    — Опять ты, Маруся, за старое… Дура, — грубо сказал Степан. — Ну, ставь чайник, живее… Птицу возьми! Пожалуйте, господа! Мы хорошим людям рады…

    Женщина быстро нагнулась и подняла птицу, а затем еще раз окинула нас своим диким взглядом. По-видимому, какой-то оттенок в обращении Степана заставил ее задуматься, и только мой кафтан по-прежнему внушал ей сомнение. В конце этого вторичного осмотра она все-таки улыбнулась, вскинула на плечи ружье, и ее стройный стан быстро замелькал между грядками. Босые загорелые ноги, видневшиеся из-под короткой юбки, привычно и ловко ступали по глубоким и узким огородным межам.

    — Извините, господа! Дикая она у меня, — сказал Степан с оттенком самодовольства, заметив, что мы любуемся его Марусей. — Она, видите, думала, что вы — приискатели.

    — А если бы приискатели? Так что же?

    — Звали тут меня… в приисковую партию, — ответил он, глядя как-то в сторону. — Дайте-ка, я ваших лошадей привяжу. Пожалуйте вот сюда.

    И он пошел впереди, ведя в поводу лошадей. Это был человек высокого роста, с широкими плечами и стройным тонким станом. У него были светло-голубые глаза, светло-русые волосы и почти совсем белые усы, странно выделявшиеся на сильно загорелом красном лице. Его можно было бы назвать красавцем, если бы не тусклость точно задернутого чем-то взгляда и не эти слишком уже светлые усы на темном лице. Губы у него были полные, с какой-то странною складкой, — грубоватой и портившей довольно благоприятное общее впечатление. Во всей фигуре чувствовалось что-то уже как бы надломленное, не вполне нормальное, хотя и сильное. Родом он, как оказалось после, был с Дона.

    II. «БРОДЯЖИЙ БРАК»

    Через полчаса мы лежали на сочной траве, невдалеке от избушки. На земле потрескивал костер, и в железном котле закипала вода.

    Кругом опять вошла в колею жизнь пустыни. Орлята и коршуны заливались своим свистом и ржанием, переливчатым и неприятным, по ветвям лиственниц ходил ленивый шорох, и утки, забыв или даже не зная о недавней тревоге, опять лежали черными комьями на гладкой воде озера.

    Маруся, казалось, готова была примириться с нами. Она вступила в роль хозяйки, поставила чайник и уселась было около Степана, ожидая, пока вода закипит у огня. При этом исподлобья она взглядывала на нас с выражением застенчивого любопытства. Но мой товарищ, в свою очередь окинув ее пристальным взглядом, сказал:

    — А вы, землячка, кажется, из-под Чернигова? Или о Полтавщины?

    Молодая женщина вся вздрогнула, как от внезапного удара. По лицу ее пробежала резкая судорога, она с ненавистью взглянула на неосторожного допросчика и быстро поднялась на ноги. При этом она нечаянно толкнула чайник и, не обращая внимания на то, что вода лилась на угли, скрылась в дверях избы.

    Степан слегка нахмурился и, поправив чайник, сказал:

    — Теперь уж не подойдет… И чай пить не станет… Напрасно спросили.

    И, поправив несколько заглохший огонь, он прибавил задумчиво:

    — Всегда вот этак. Теперь я ужа и не спрашиваю… Плачет… Или ударится о землю… Пена изо рта, как есть порченая! Так и сам не знаю, — откуда она родом…

    Он замолчал. Фигура молодой женщины мелькнула около избушки и скрылась в другом конце огорода. Через некоторое время оттуда донесся мотив какой-то песни. Маруся пела про себя, как будто забыв о нашем присутствии. Песня то жужжала, как веретено в тихий вечер, то вдруг плакала отголосками какой-то рвущей боли… Так мне, по крайней мере, казалось в ту минуту.

    — Марья! — крикнул было Степан. — Ну, иди, что ли! Что в самом деле: не съели тебя…

    Женщина не ответила, но песня смолкла. Всем нам стало томительно и неловко.

    — Эх… некстати маленько спросили, — сказал опять Степан. — Может, обошлось бы. Она ведь у меня занятная… Иной раз разойдется, песни заиграет…

    — А когда вы с нею встретились? — спросил я, чтобы поддержать разговор. — И если вам не неприятно, расскажите, как это вы венчались бродяжьим браком?

    — Слышали, значит? — спросил Степан, встрепенувшись. — Нет, что же… У меня этого нет… Да что! Здесь такая сторона: никому нет дела! Я даже письма из дому получал…

    В его лице появились признаки оживления. Видимо, воспоминания, на которые навел его мой вопрос, не были ему неприятны. Он только оглянулся в сторону Маруси и сказал, немного понижая голос:

    — Если вам рассказать, например, всю историю, как мы с нею сошлись, то это даже очень любопытно… Дело-то, если говорить по порядку, начинается с каторги. Значит, ранней весной выбежали мы с товарищем с N-ских рудников. Только снег прошел… Речки еще играли. Ну, сначала скрывались поблизости, в тайге, подобно как звери. Бедствовали сильно. Потом выбились-таки на дорогу, к Чите подходить стали, месяца уже через полтора. Дождь, помню, шел с ночи… А дождь перестанет — туман… Так на горах и висит. Ну, дело по бродяжеству привычное. Идем, отряхаемся. Дождь, дескать, вымочит, ветер высушит. Наплевать! Третий тут еще к нам прикомандировался, бродяжка тоже… Иваном назвался. Только верст этак, может, на десять от городу вдруг из тумана двое на нас: «Стой, что за люди?» Потом посмотрели и говорят: «Нет, не те. Тоже варначье, да нам на этот раз не надобны. Черт с вами». И побежали дальше. Опомнились мы, перекрестились… «А ведь, это, братцы, — говорит нам товарищ, — тревога! Непременно из замка кто-нибудь убежал. Надо нам с дороги-то податься в сторону». — «Давайте, — я говорю, — пойдем лучше за ними. Эти не тронули, а на других наткнемся, еще бог знает…» Ну, и пошли мы в ту самую сторону, куда эти двое побежали…

    А в эту ночь действительно Маруся еще с подругой одной — из острога выбежали. Редкость это, конечно, что женщины бегут, ну тут, правда, помощь им была… В Читу пришли они в партии. Сами знаете, каково женщине в нашем быту…

    — Да, подлость большая! — угрюмо сказал мой товарищ.

    — Каторга верховодит, — пояснил Степан. — Продают баб, как скотину, в карты на майдане проигрывают, из полы в полу сдают. Ну, а она вдобавок — бедовая, непокорлива. И теперь знак есть: ножиком один пырнул. Как уж там было, бог ее знает, только слюбилась с одним… Тот ухарь был тоже, в обиду уже не давал. Вместе и в Забайкалье пришли. Ему на поселение, ей — в каторгу, только он так порешил, что им не расставаться. Ну, они две — с подругой — в лазарет слегли, под видом болезни, а он билет взял и уже около тюрьмы рыщет… Сговорились. Лазарет, к тому же, по случаю перестройки был за оградой… У Даши тоже друг был, высидочный, и тоже с нею бежать надумал. Вот раз эта Даша и говорит надзирателю: «Принеси четверть вина». — «Рад бы, говорит, принести, да без старшого нельзя». А старшой… сказать вам…

    Он запнулся, слегка покраснел, кинул быстрый взгляд в ту сторону, где мелькала над грядками фигура Маруси… Она полола, и до нас опять долетало жужжание ее тихой песни. Степан некоторое время молчал, наткнувшись в рассказе на неожиданное препятствие. Мы не решались торопить его.

    — Ну! — сказал он наконец, тряхнув головой. — Что уж тут, сами понимаете: каторга не свой брат. Так уж… что было, чего не было… только в этот вечер пошел у них в камере дым коромыслом: обошли, околдовали, в лоск уложили и старшого, и надзирателя, и фершала. Старшой так, говорили, и не очухался… Сами знаете, баба с нашим братом что может сделать… А тут о головах дело пошло… Потом же — сонного в хмельное подсыпали…

    Он остановился и затем продолжал уже свободнее:

    — А на дворе дождь… Так и хлыщет, пылит, ручьи пошли. Мы эту погоду клянем в поле, а им самое подходящее дело. Темно. Дождь по крыше гремит, часовой в будку убрался да, видно, задремал. Окна без решеток. Выкинули они во двор свои узелки, посмотрели: никто не увидал. Полезли и сами… Шли всю ночь. На заре вышли к реке, куда им было сказано, смотрят, а там — никого!

    Друзья-то, значит, сплоховали! Сошлись к вечеру у притоншика да, может, вспомнили, что теперь в лазарете делается. Ну, с горя хватили. Известно, слабость. Там еще бутылочку… Захмелели, да так, подумайте, и проспали ночь. На заре прокинулись: в городе уже тревога, выйти нельзя!

    Так они от них и потерялись. Этим ждать нельзя, тем нельзя выйти. Перешли они реку, пошли тайгой на милость божию. А мы на тот случай тоже от греха сошли с дороги, идем лесными тропками. Стали опять на дорогу выбиваться, только третий товарищ отстал: прошлогоднюю ягоду все искал под кустами. Догоняет он нас и говорит: «Послушайте, братцы, что я скажу вам: тут вот две женщины в тайге сидят и плачут». — «Что ты, бог с тобой, каким тут женщинам быть». — «Не знаю, говорит, только юбки на них серые, арестантские». Удивились мы, а тут смотрим: вышли и они на тропу и остановились. Испугались, конечно. Ну, только все-таки мы пошли, они за нами. И подойти боятся, и отстать страшно…

    Мы идем, смеемся себе. Выбились на проселок. Дождь кончился, от нас на солнышке пар валит. Встретили сибиряка, трубочки закурили, потом сошли в овражек и сели. Они подошли, остановиться-то уж им неловко, идут мимо, потупились.

    — Здравствуйте, — говорим, — красавицы.

    — Кто вы такие будете?

    — Поселки… Идем в такую-то волость.

    И называют действительно волость, которая впереди. Научены. Ну, однако, я спрашиваю дальше: «Где же вы судились?» — «В Ирбите». — «А за что?» — «За бродяжество. От мужей». — «Ну, уж это, говорю, извините, неправильно. Ежели бы вы в Ирбите судились за бродяжество, то надо вам не на поселение, а в каторгу. В Камышлове — дело другое». Слово за слово, спутались они, заплакали. «Не обижайте, говорят, нас, господа!» — «Мы обижать никогда не согласны. Сами обижены, ну только понимаем мы так, что из-за вас была тревога. Как же теперь: хотите с нами дальше идти?» — «Нам, говорят, с вами вместе никак нельзя… Идите вы вперед, мы уж как-нибудь, ежели не хотите обижать, за вами. Потому что мы не какие-нибудь и могут нас наши друзья догнать…»

    Пошли мы этак. Идем впереди трое, я и говорю: «Вот что, господа. Ежели придется так, что нам этих женщин взять себе — как быть: их две, нас трое». Вот Иван, который после пристал, и говорит: «Берите себе, ребята, мне не надо. Мне и одному трудно, и годы не те. Не интересуюсь я. Они вместе шли, вы тоже вместе, вам и кстати. А я, может, отстану скоро». Справедливый был бродяга, нечего сказать. — Ну, это, говорим, хорошо. Без спору. Теперь нам двоим разбираться. — «Ты, говорю, товарищ, как хочешь?» — «Насчет чего?» — «Которую взял бы?» — «А ты?» — «Обо мне речь впереди. Говори сам». — «Ну, я, говорит, ту, которая повыше». Вот дело. Мне-то, признаться, Марья сразу в глаз пала…

    Пошли. Они за нами идут. Конечно, дело женское. Нам и для них стараться надо. Запас вышел. В деревни, на заимки заходим, под окнами милостыню просим, кондаки эти тянем. Добываем и на себя, и на них. Чай станем варить — вместе сойдемся. Ночевать — уж они где-нибудь захоронятся… Шли этаким родом с неделю. Стали к Селенге подходить. Перевалили в одном месте через гору. Смотрим: на бережку люди сидят, дымок у них; видно, что бродяги, плот готовят, человек шесть. Вот Иван подозвал женщин и говорит: «Глупо вы это делаете: друзья ваши, может, попались, может, запили, след потеряли. Теперь, ежели в артель ничьи войдете, ведь это грех, выйдет из-за вас. Хотите с этими людьми дальше идти — говорите». Ну, они, конечно, видят, что это правда. Со старыми друзьями дело рассохлось… Притом же ознакомились мы. Когда пошутим, когда посмеемся. Видят, что мы с ними по-благородному, не пьяницы, не буяны. Говорят: согласны.

    Так мы и к артели этой пристали. Те нам рады: река быстрая, плыть трудно.

    — А насчет женщин как же? — спросил мой товарищ.

    — Что ж насчет женщин? — ответил Степан. — Пришли мы к ним уже не чужие… Притом же артель.

    — Ну, в тюрьмах тоже артели, — сказал тот скептически. — Знаем мы артели ваши!

    — Знаете, да видно, не всё, — несколько обиженно ответил Степан. — Конечно, в тайге, с глазу на глаз… Тут иной подлец из-за бродней товарища не пожалеет. Ну, что касается в артели, да если есть старики… Вы вот послушайте дальше. Тут, можно сказать, дело у нас помудренее вышло, невесть как и расхлебывать-то пришлось бы… А обошлось благородно.

    — Сгоношили мы немаленький плот, — рассказчик опять повернулся ко мне, — поплыли вниз по реке. А река дикая, быстрая. Берега — камень, да лес, да пороги. Плывем на волю божию день, и другой, и третий. Вот, на третий день к вечеру, причалили к берегу, сами в лощине огонь развели, бабы наши по ягоды пошли. Глядь, сверху плывет что-то. Сначала будто бревнушко оказывает, потом ближе да ближе, — плотишко. На плоту двое, веслами машут, летит плотик, как птица, и прямо к нам.

    — Можно к вашему огню присесть?

    — Садитесь, если вы добрые люди.

    — Мы, говорят, вашего поля ягоды. Гонимся за вами сколько время, насилу догнали.

    — Что же вам за надобность? Мы вас не знаем.

    — Может, кто и признает… Все ли вы тут в сборе?

    — Не все в сборе: две женщины вот по ягоды пошли.

    — Ну, подождем. Придут они — мы свое дело скажем.

    Посидели, поговорили о разном. О деле ни слова. Как тут глядим: идут и наши женщины из лесу. Только стали к берегу подходить, гляжу я: встала моя Марья как вкопанная. Лицо белее рубашки. Дарья посмотрела, только руками всплеснула.

    — Ну, вот, — говорят гости, — спросите теперь у этих женщин, — знают ли они нас? Может, отрекутся.

    Признаться, упало у меня сердце: ежели, думаю, теперь отдать мне ее другому, лучше не жить…

    Дарья, посмелее, — вышла вперед и говорит:

    — Не отрекаюсь. Вы с нами в партии шли, из тюрьмы вызволяли. Зачем потеряли?

    — Мы потеряли, другие нашли. Чья находка? — говорит один повыше. — Вас тут семеро, нас двое… Какая будет ваша правда? Посмотрим мы, а отступиться не согласны.

    Я говорю: «Мы, братцы, тоже не отступимся. Будь что будет». Ну, старики нас развели и говорят: «Вот что. Вы, ребята, к нам недавно пристали, а тех и вовсе не знаем. Но как у нас артель, то надо рассудить по совести. Согласны ли? А не согласны, — артель отступится. Ведайтесь как знаете…»

    Мы, делать нечего, согласились, те тоже. Стали старики судить, Иван с ними. Те говорят: «Мы с ними в партии шли. На майдане купили, деньги отдали, из тюрьмы вызволяли». Мы опять свое: «Верно, господа, так. А зачем вы их потеряли? Мы с ними, может, тысячу верст прошли не на казенных хлебах, как вы. По полсутки под окнами клянчили. Себя не жалели. Два раза чуть в острог не попали, а уж им-то без нас верно, что не миновать бы каторги».

    Старики послушали наши споры, потом потолковали между собой и говорят нам:

    — Все ли вы, ребята, с этими женщинами на поселении жить соглашаетесь или дорогой идти, потом бросить?

    Мы, конечно, говорим: согласны жить.

    — Ну, так мы, дескать, вот как обсудили. Майдан теперь вспоминать не к чему. Это дело тюремное, на воле этот закон не действует. Из тюрьмы вы их вызволяли, так опять след потеряли от своей слабости. Опять это ни к чему. Ни на которую сторону не тянет. Спросим теперь самих женщин.

    — Догадались все-таки! — усмехнулся мой товарищ.

    — Это, конечно… правильно, — сказал Степан. — Ну, призвали женщин. Даша заплакала: «Ежели бы вы, говорит, след не потеряли. Мы сколько время шли с ними, они нас не обижали…» А Марья вышла вперед и поклонилась в пояс.

    — Ты мне, говорит, в тюрьме за мужа был. Купил ты меня, да это все равно. Другому бы досталась, руки бы на себя наложила. Значит, охотой к тебе пошла… За любовь твою, за береженье, в ноги тебе кланяюсь… Ну, а теперь, говорит, послушай, что я тебе скажу: когда я уже из тюрьмы вышла, то больше по рукам ходить не стану… Пропил ты меня в ту ночь, как мы в кустах вас дожидались, и другой раз пропьешь. Ежели б старики рассудили тебе отдать, только б меня и видели…

    Тот только потупился, слова не сказал. Видят, что дело их не выгорело. Один и говорит: «Я теперь в свою волость пойду», а другой: «Мне идти некуда. Одна дорога — бродяжья. Ну, только нам теперь вместе идти нехорошо. Прощайте, господа». Взяли котелки, всю свою амуницию, пошли назад. Отошли вверх по реке верст пяток, свой огонек развели.

    Долго я ночью не спал, на их огонек глядел. Темною ночью огонь кажется близехонько. Думаю: на сердце у него нехорошо теперь. Если человек отчаянный, то, может, огонь у него горит, а он берегом крадется… Ну, однако, ничего. Наутро, — еще гор из-за тумана не видно, — мы уж плот свой спустили…

    — Ну, а как же вы сюда-то вместе попали?

    — Это уже дело проще. Зимовали у сибиряка в работниках. На другую весну опять пошли. Довел я ее до Пермской губернии. В Камышлове арестовались, показались на одно имя… Судят за бродяжество в каторгу, а за переполнением мест — в Якутскую область. В партии уже вместе шли, все равно муж и жена…

    Источник

    Капля росы :: Солоухин Владимир Алексеевич

    Размер шрифта / +
    Цвет теста
    Цвет фона
    скрыть

    Но как только нужно ехать в Москву, начинается дождь и приходится по грязи шлепать в Черкутино, чтобы ловить там попутный автомобиль или дождаться законного владимирского автобуса.

    Иногда я задумываюсь: если так сильно переменилось все в лучшую сторону, если появилась дорога, а на ней множество автомобилей, наверно, дело не будет стоять на месте и дальше, но будет развиваться и улучшаться в еще большей степени.

    Я думаю, что вскоре из Владимира в Кольчугино пойдет троллейбус и полетят вертолеты с приземлением по требованию пассажиров. Тогда можно будет по веревочной лестнице спуститься прямо на крышу дома или прямо в Попов омут, и четыре километра, отрезающие нас от просвещенного мира, окончательно потеряют свое значение.

    До Олепина не трудно доехать. Но ведь человеку иногда приходится путешествовать, преодолевая не только пространство.

    Вот какие ощущения подарила мне жизнь однажды, когда земное утро застало меня не в постели, не в избе или городской квартире, а под стогом сена на берегу реки Колокши.

    Не рыбалкой запомнилось мне утро этого дня. Не первый раз я подходил к воде потемну, когда не разглядишь и поплавка на воде, едва-едва начинающей вбирать в себя самое первое, самое легкое посветление неба.

    Все было как бы обыкновенным в то утро: и ловля окуней, на стаю которых я напал, и предрассветная зябкость, поднимающаяся от реки, и все неповторимые запахи, которые возникают утром, там, где есть вода, осока, крапива, мята, луговые цветы и горькая ива.

    И все же утро было необыкновенное. Алые облака, округлые, как бы туго надутые, плыли по небу с торжественностью и медленностью лебедей; алые облака плыли и по реке, окрашивая цветом своим не только воду, не только легкий парок над водой, но и широкие глянцевые листья кувшинок; белые свежие цветы водяных лилии были как розы в свете горящего утра; капли красной росы падали с наклонившейся ивы в воду, распространяя красные, с черной тенью круги.

    Старик рыболов прошел по лугам, и в руке у него красным огнем полыхала крупная пойманная рыба.

    Стога сена, копны, дерево, растущее поодаль, перелесок, шалаш старика – все виделось особенно выпукло, ярко, как если бы произошло что-то с нашим зрением, а не игра великого солнца была причиной необыкновенности утра.

    Пламя костра, такое яркое ночью, было почти незаметно теперь, и бледность и незаметность его еще больше подчеркивали ослепительность утреннего сверкания.

    Таким навсегда мне и запомнились те места по берегу Колокши, где прошла наша утренняя заря.

    Когда, наевшись ухи и уснув снова, обласканные вошедшим в силу солнцем и выспавшись, мы проснулись часа три-четыре спустя, невозможно было узнать окрестностей.

    Поднявшееся в зенит солнце убрало с земли все тени. Пропала контурность, выпуклость земных предметов, подевалась куда-то и свежая прохлада, и горение росы, и сверкание ее; луговые цветы померкли, вода потускнела, а на небе вместо ярких и пышных облаков вуалью распространилась ровная, белесоватая мгла.

    Было впечатление, что несколько часов назад мы волшебным образом побывали в совершенно иной, чудесной стране, где и алые лилии, и красная рыбина на веревке у старика, и травы переливаются огнями, и все там яснее, красивее, четче, точь-в-точь как бывает в чудесных странах, куда попадаешь единственно силой сказочного волшебства.

    Как же попасть опять в эту дивную алую страну? Ведь сколько ни приезжай потом на место, где встречается речка Черная с рекой Колокшей и где за былинным холмом орут городищенские петухи, не проникнешь, куда желаешь, как если бы забыл всесильное магическое слово, раздвигающее леса и горы.

    Сколько я ни ездил потом рыбачить из Москвы на Колокшу, не мог я попасть в ту страну и понял, что каждое утро, каждая весна, каждая любовь, каждая радость неповторимы в жизни для человека.

    Источник

  • Поделиться с друзьями
    Река и озеро
    Adblock
    detector